"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Он мог вернуться через год. Через два. Через три. Мог вернуться седым раньше времени, с раненой рукой, с медалью на груди и привычкой просыпаться от любого громкого звука.

А мог не вернуться вовсе. Тогда в этот дом пришло письмо. Или казённая бумага. Или товарищ, которому выпало привезти последние слова.

Мы не знаем сейчас, как его звали. Вот в этом и беда. Такой человек мог жить через две улицы от нас. Его семья могла много лет хранить его имя. Потом умерли родители, выросли дети, разъехались внуки — и сегодня мы уже проходим мимо его дома, не зная, кого оттуда когда-то проводили на войну.

Он сделал всё, что от него требовала Россия. А от нас требуется значительно меньше. Нам не надо уходить из дома. Не надо бросать семью. Не надо идти пешком сотни вёрст. Не надо стоять под ядрами. Нам нужно сохранить имя.

Только имя — если больше ничего не осталось. Бумагу — если она сохранилась. Несколько строк — если их можно подтвердить. И дать столько, сколько каждый может дать, чтобы через пятьдесят и через сто лет человеку не пришлось гадать, были ли у этого города свои герои.

Были. Они жили здесь. Отсюда уходили. Сражались вместе со всей Россией. И если мы сегодня позволим их именам исчезнуть только потому, что великие битвы происходили далеко от наших улиц, это будет уже не работа времени. Это будет наша работа. Я не предлагаю нам прославить самих себя памятником. Я предлагаю вернуть городу его долг.

Пусть человек, который когда-нибудь остановится перед этим обелиском, увидит не безымянное «потомство благодарит предков». Пусть он увидит имена. Пусть откроет Книгу памяти и найдёт фамилию. Пусть узнает: этот жил на такой-то улице; этот служил; этот был ранен; этот получил награду; этот вернулся; этот остался там. И, может быть, среди этих фамилий он найдёт свою.

Сегодня это зависит от нас. Через двадцать лет часть этих имён придётся искать. Через пятьдесят — угадывать. Сегодня достаточно вспомнить.

Поэтому я прошу вас сделать две вещи. Сохраните имена. И помогите поставить им памятник. Не ради них. Им уже всё равно, сколько будет стоить камень, и чья фамилия окажется первой в подписном листе. Это нужно живым.

Чтобы однажды наши дети не спросили нас, почему, имея ещё свидетелей, письма и память, мы дождались того дня, когда спрашивать стало некого. Двадцать девять лет — это очень мало…

— … Пока ещё не поздно.

Я замолчал. Несколько секунд было слышно только потрескивание свечей в ближайшем канделябре.

Свет от люстр ложился на седые головы, золотое шитьё мундиров, орденские кресты, обнажённые плечи дам. В первом ряду пожилой офицер прижимал платок к глазам. Рядом с ним мужчина смотрел в пол; по щеке у него медленно ползла слеза и терялась в седых бакенбардах. Чуть дальше блестело мокрое лицо старика.

Белые платки мелькали по залу. Дамы закрывали ими глаза, прижимали к губам, прятали за ними лица. У одной дрожали плечи. Другая сидела прямо, не шевелясь, и слёзы одна за другой катились по её щекам. Веер в её руке был сложен и лежал поперёк коленей.

У стены молодые офицеры даже не старались выглядеть безучастными. Один отвернулся к окну и торопливо вытер лицо. Другой стоял, опустив голову — прятал лицо. Третий смотрел на меня покрасневшими глазами.

Тихо всхлипнула женщина. Зашуршал платок. Пожилой офицер в первом ряду надел очки и поднялся. Первый хлопок прозвучал неожиданно громко. Второй пришёл почти сразу. Ещё один. Несколько человек поднялись одновременно, заскрипели отодвигаемые кресла, и через мгновение аплодисменты прокатились по всему залу.

Вставали мужчины. Поднимались дамы, не успевшие убрать от лиц платки. Пожилой военный возле прохода опёрся на трость, выпрямился и тоже захлопал. Через несколько секунд стоял почти весь зал.

Я склонил голову. Аплодисменты продолжились. За свою сценическую жизнь я слышал залы и больше этого. Но там обычно не приходилось видеть, как взрослые седые мужчины одной рукой тебе хлопали, а другой вытирали слёзы.

Первые ряды уже пришли в движение. Люди не садились. Мужчина во фраке повернулся к столу Сергея Петровича и достал бумажник. Следом туда направился пожилой офицер. С другой стороны между креслами прошли две дамы.

— Сергей Петрович, где подписываться?

Вопросы посыпались сразу с нескольких сторон.

— Можно внести сейчас?

— Кому потом передать бумаги?

— Если деньги будут завтра?

Возле стола становилось тесно. Поверх плеч потянулись руки с ассигнациями. Называли суммы. Просили записать обязательство. Седой мужчина отошёл, освобождая место следующему. По залу снова шёл гул, но теперь сквозь него то и дело пробивались одни и те же слова: о письмах, о родственниках, о войне.

Дамы возле прохода обсуждали, у кого остались семейные документы. Пожилой мужчина остановил знакомого и что-то говорил ему о бумагах отца. Молодой офицер ждал у стола за спиной у седого штатского, держал деньги в руке.

Ко мне подошли Сабуров и Сомов. У Николая Аркадьевича покраснели глаза. На его щеке ещё блестела влага. Платок он держал скомканным в кулаке.

— Алексей Николаевич… — произнёс Сабуров. — Нет, это… Это просто замечательно! Какие вы молодцы! Я ведь памятную доску поставить хотел. Помните? Мне казалось, что хорошо придумал. А сейчас послушал вас… Какая доска? Доска — это безделица. Тут книга нужна. Чтоб там — всё! И обелиск… Вот! Вот это действительно здорово. Вот это я поддерживаю!

Сабуров провёл платком по лицу и сунул его в карман.

— Я тоже подпишусь, — сообщил он. — Обязательство. Сейчас!

Поручик повернулся к столу.

— Николай Аркадьевич, — сказал Сомов, — вы вчера у меня деньги занимали.

Сабуров на секунду задержался, махнул рукой.