Фантастика 2026-12 - Виктория Юрьевна Побединская

— В порядке исключения, — его усиленный голос прорезал гнетущую тишину, — и в соответствии с моими чрезвычайными полномочиями, процедура Инициации в данном населенном пункте будет изменена.

По толпе пронесся недоуменный ропот. Горст резко повернул голову, на его лице застыло изумление.

— Первым, кто пройдет Инициацию, будет Макс, ученик резчика Орна. — Вальтер неспешно произнес мое имя, и сотни глаз устремились на меня. — Ему будет предоставлено три дня. Если за это время он успешно пройдет испытание и вернется, остальные жители города будут освобождены от обязательной Инициации. Империя сочтет свою потребность в новых кадрах с данного места удовлетворенной.

Эффект был как от разорвавшейся бомбы. Толпа ахнула. Кто-то вскрикнул от неожиданности, кто-то засыпал окружающих вопросами. Солдаты перешептывались, смотря то на Вальтера, то на меня с нескрываемым изумлением. Капитан Горст смотрел на имперца широко раскрытыми глазами, явно не понимая, что происходит.

— Три дня… всего один человек… — пробормотал кто-то рядом.

— Но… почему он? — испуганно прошептала мать Лины.

Сама Лина вцепилась мне в руку так, что кости затрещали. Орн стоял, гордо выпрямив спину, но я видел, как дрожат его старческие пальцы.

А я… просто смотрел на Вальтера. Он сдержал слово. Дал мне шанс спасти их всех. Или умереть в одиночку.

Не отпуская ладонь Лины, я сделал шаг вперед. Потом еще один. Толпа передо мной молча расступалась, образуя узкий коридор. Взгляды, полные страха, надежды, недоверия и даже зависти, провожали меня. Я был их щитом. Или разменной монетой.

Я шагнул на открытое пространство перед помостом и отпустил руку Лины. Обернулся, чтобы взглянуть на них в последний раз — на Орна, на Лину, на ее семью, на бабушку Агату. Постарался запомнить их лица. Потом повернулся к статуе Топора. Древний, могучий обелиск, казался сейчас вратами в иной мир, из которых почти никто не возвращался.

Сделав глубокий вдох, я поднял глаза на Вальтера. Его взгляд, ледяной и пронзительный, остановился на мне. В его бездонной глубине, возможно, промелькнула тень эмоции, которую я не смог расшифровать.

Я подошел к холодному камню статуи и поднял руку.

Вся площадь замерла.

Мои пальцы коснулись шершавой, древней поверхности.

И мир взорвался белым светом.

Глава 2

Белый свет обрушился на меня с такой силой, что на мгновение я перестал существовать. Не было ни тела, ни мыслей — только ослепительная, всепоглощающая белизна, в которой тонуло всё. Даже чувство времени исказилось и пропало: невозможно было сказать, длилось это состояние секунду или вечность.

Затем прямо в сердцевине этого света начали проявляться строки. Четкие, безжалостные, выжженные на сетчатке. Системный шрифт, который я уже научился и ненавидеть, и уважать.

Обнаружен генотип мира Эйвель. Начало сканирования предрасположенности к Системе…

На миг в белизне замелькали призрачные образы — будто быстрые кадры моей жизни в этом теле.

Предрасположенность к стандартным классам: низкая. Активирован протокол уничтожения…

Ледяной ужас сковал меня. Это был конец. Прямая дорога в никуда, как для сотен других. Но ведь этого не должно было произойти! Я же… Не успев додумать мысль, строка передо мной дернулась, замерцала и изменилась с резким, почти материальным щелчком…

Ошибка. Найдены новые данные

Обнаружен разум Первого Игрока. Возможен полный доступ к Системе. Требование — прохождение испытания.

Награда: подходящий системный класс + вариативно, зависит от количества набранных очков Инициации.

Строки повисли в белой пустоте, а внизу замигал единственный интерактивный символ.

Согласны пройти испытание? [ДА] / [НЕТ]

Я вчитывался в эти строчки, и все кусочки пазла наконец сложились с пугающей, неумолимой ясностью. Сначала Система увидела во мне лишь жителя Эйвеля и тут же приговорила к уничтожению из-за низкой расположенности. Но затем она распознала нечто глубже.

Все мои догадки, все опасения… Все было правдой. Я оказался Первым Игроком. Вернее, я был им для моего родного мира — Земли.

Жгучий холод пробежал по спине. Если я умру здесь, то с Землей случится то же, что и с Эйвелем. Начнется хаос… Мой родной мир будет обречен на ту же мучительную агонию.

«Нет». Мысль прозвучала тихо, но с железной, несгибаемой силой. Я не просто должен был выжить. Я должен был победить. Ради Орна, Лины, бабушки Аглаи. Ради этого жестокого мира, который стал мне почти домом. И ради Земли, мамы, папы, друзей, о которых я старался не вспоминать, потому что это было слишком больно.

Я не мог этого допустить. Я выживу, пройду это испытание и попытаюсь спасти оба мира. В мыслях, не имевших голоса, но полных непоколебимой решимости, я выбрал вариант [ДА].

Свет перед моими глазами погас, будто кто-то щелкнул выключателем. Белая пустота сменилась абсолютной, непроглядной чернотой.

* * *

Вальтер стоял неподвижно, словно изваяние, его бесстрастное лицо было обращено к статуе Топора и мальчику, что прикоснулся к ней. За его долгую жизнь, за десятки, а может, и сотни Инициаций, он видел одно и то же. Однообразную вереницу обреченных. Испуганные, пустые, полные слепого ужаса или тупого смирения взгляды. Лишь изредка встречались те, кто шел добровольно — в их глазах горела надежда, но даже в самых отчаянных и смелых он всегда замечал страх. Тот животный, первобытный страх небытия, который невозможно скрыть.

Почти все, кого он провожал к статуе, бесследно исчезали. Стирались ластиком из реальности, не оставляя ни имени, ни памяти. Он давно перестал считать и чувствовать. Это был механический процесс — необходимая, хоть и чудовищная, рутина для выживания Империи.

Но сейчас… все было иначе.

Перед ним стояла его родная кровь. Племянник. Сын брата, на которого у него никогда не хватало времени. И в глазах этого мальчишки, в миг, когда их взгляды встретились перед Инициацией, Вальтер не увидел ни капли страха. Ни тени сомнения. Лишь холодную, отточенную сталь решимости и безрассудную, почти яростную уверенность в своих силах. Он горел изнутри желанием спасти своих людей, и этот огонь был ярче любого страха.

Вальтер, к собственному удивлению, почувствовал нечто давно забытое, похороненное под грузом долга и цинизма. Гордость. Он был неимоверно горд за него.

И вот мальчик положил ладонь на шершавый камень статуи. Имперец мысленно приготовился к привычному зрелищу — фигура, растворяющаяся в мерцании света. Но произошло нечто, от чего его ледяное сердце на мгновение замерло, а по спине пробежали мурашки.

Статуя Топора… ожила.

Каменные зрачки дрогнули и разомкнулись, испуская ослепительное сияние. Древний,