Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Двуногий, — голос Фырка потерял всю утреннюю сытость. — Река обмелела. Берега сохнут. Гниль пошла дальше, на два моих прыжка дальше, слышишь? Амбары по левому берегу стоят пустые, в них уже никто ничего не возит.

Я слышал. Пальцы мои дошли до линии, которую я рисовал в блокноте, до границы будущего трансплантата, той живой доли, которую я собирался взять у Мэй и отдать Лань. По плану донорский кусок лежал в чистой зоне, с запасом в три сантиметра от некроза.

Запаса больше не было. Мёртвый язык заходил на территорию трансплантата, съедая его почти наполовину, и то, что оставалось живого, на новую печень для взрослого человека уже не тянуло. Тянуло на отсрочку, на месяцы, если повезёт.

Арифметика перестроилась, и итог её мне сильно не понравился. Взрослому человеку, чтобы жить, нужно процентов сорок расчётного объёма печени, ниже тридцати начинается недостаточность, из которой выбираются единицы.

Ночью я кроил долю для Лань с запасом, оставляя Мэй добрых две трети живой ткани. Теперь некроз съел часть моего донорского куска, и добирать недостающее предстояло из глубины здорового массива, у самой Мэй.

Каждый лишний грамм был риском. Я двигал в уме границу туда и обратно, и в лучшем раскладе обе сестры выходили с этого стола на нижней кромке допустимого, без всякого запаса, впритык. Утром я вёз сюда операцию с одной неизвестной, сейчас неизвестных стало две, и уравновешивались они друг о друга.

Я поднял глаза. Чен смотрел на то же самое.

Он видел это без моих объяснений, читал поле так же, как я, его глаза встретили мои. Мы простояли так некоторое время, два человека над раскрытым животом, и успели проговорить всё, риск для Мэй только что вырос втрое, отступать некуда, ткань на столе живёт по своему календарю.

А потом его рука дрогнула.

Пинцет остановился над полем, на полпути к салфетке. Я проследил его взгляд, он упирался в мост, в серую перемычку между сёстрами, я знал, что он видит. Ту же операционную, только на несколько лет моложе, тот же стол, вскрыли, а там хуже, чем ждали, и старшие в бригаде опускают руки одну за другой. Та ночь начиналась ровно с этого.

— Профессор, — сказал я. Голос у меня вышел жёсткий, без единой лишней ноты. Филипп перевёл. — Зажим. Работаем с некрозом. Пересчёт долей по ходу. Идём дальше.

Филипп у стены продолжил переводить и осёкся, Чен уже кивнул. Его пинцет ожил, пошёл вниз, к полю, и лёг точно туда, куда требовалось. Сестра подала зажим.

Мы начали иссекать мёртвое.

Следующие два часа мы работали, как работает хорошо смазанный станок, без рывков и пауз.

Мёртвую ткань я снимал слоями, от края к мосту, каждый срез уходил в лоток на гистологию, сестра считала салфетки вслух, по-китайски, и Филипп вполголоса дублировал счёт.

Кровопотерю я держал в уме против часов, к четвёртому часу набежало шестьсот миллилитров на двоих, для такого поля цифра приличная. Аспиратор гудел, биполярный пинцет пощёлкивал в руках Чена, и над всем этим двумя разными голосами пищали мониторы, левый чуть быстрее правого, у Мэй сердце и в наркозе работало злее.

Каждые полчаса с двух сторон стола докладывали газы крови, я держал обе сводки в голове параллельно ходу ножа. У Мэй кислотность стояла как вкопанная, её организм тянул двойную нагрузку с запасом.

У Лань цифры плавали у нижней границы, лактат подрастал, помалу, на десятые доли, и анестезиологи грели её вторым одеялом с подогревом, у слабой сестры температура уползала вниз даже под лампами. Ничего критичного, всё в пределах, просто её тело напоминало нам каждые тридцать минут, на каком тонком льду оно живёт.

Разметку будущей линии резекции я вёл по живому, электродом, пунктиром и на каждой точке сверялся с докладом изнутри.

— Тут живое, двуногий, — бубнил Фырк. — Полы сухие, стены крепкие. Бери смелей… стоп. Стоп, говорю! Под тобой жила, толстая, идёт наискось, на два пальца глубже, чем ты чертишь. Обойди понизу.

Я обходил понизу. Дважды его поправки спасали мне сосуд, который на снимках лежал иначе, чем в теле, и оба раза Чен провожал мой внезапный манёвр коротким взглядом поверх маски. Объяснить ему я ничего не мог, оставалось изображать интуицию, и с каждым разом эта интуиция выглядела всё подозрительнее.

Посреди разметки, между двумя точками, в голову некстати влезла муромская ординаторская, Коровин с его ворчанием, что за спорами лекари прозевают обед, подушечка Фырка на шкафу. Я отогнал картинку и поставил следующую точку.

Первый звонок прозвенел на исходе четвёртого часа. И прозвенел он тихо.

Краем глаза я поймал, как анестезиолог Мэй подзывает своего помощника и показывает ему на шприцевой насос. Они посовещались, помощник сменил шприц, записал время. Штатное движение, ничего особенного, только шприц они меняли сорок минут назад, я машинально отметил это тогда и отметил сейчас. Расход пропофола у сильной сестры шёл выше расчётного, и заметно выше.

Через четверть часа зашевелились у правого изголовья. Анестезиолог Лань склонился к своему монитору, постучал пальцем по датчику на лбу девочки, поправил провод, снова посмотрел на цифры. Датчик глубины наркоза показывал ему что-то, что не нравилось, и провод тут был ни при чём, это читалось по тому, как он выпрямился и перевёл взгляд с монитора на инфузионную стойку.

— Лекарь, — старший анестезиолог, седой, сухой, заговорил по-русски, старательно, явно заученными к этой операции фразами. — Гемодинамика плавает. У одной глубина уходит, добавляем, выравнивается. У другой давление скачет. Идут качели. Но мы держим.

— Причину видите? — спросил я, не отрываясь от поля.

— Общий кровоток, — он качнул подбородком на мост. — Считали на полтора человека. Пока сходится… почти.

Вот это «почти» я услышал и положил на дальнюю полку, рядом с остальными тревогами, до которых пока не дошли руки. Наркоз у сросшихся близнецов всегда торговля вслепую, препарат, введённый одной, через общее русло достаётся и второй, в какой пропорции, не скажет ни одна формула, кровь делит его по своим законам. Две бригады у изголовий знали это лучше меня и держали девочек уже четыре часа. Держат, значит, работаем.

— Держите, — сказал я. — Мост скоро начнём.

Некроз мы досняли к началу пятого часа. Поле стало чище, граница живого обозначилась по всей длине, и разметка легла окончательно, белый пунктир коагуляции через бурый массив, линия, по которой одной печени предстояло стать двумя. Я выпрямился, повёл