Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Уговаривать я и не стал. Я ударил его правдой, наотмашь, через открытый живот.

— Профессор Чен!

Филипп у стены подхватил и перевёл в полный голос, и мой окрик на двух языках хлестнул через зал.

— Восемнадцать лет назад вы остановились, и это стоило вам жизни. Всей вашей жизни, я видел, что от неё осталось. Сегодня ваша остановка будет стоить жизни им. Обеим. Та ночь кончается прямо сейчас, здесь, на этом столе. Достойте её!

Филипп догонял меня фраза в фразу, голос его звенел, и слова входили в Чена у меня на глазах, одно за другим, как иглы. На «восемнадцати годах» дрогнули веки. На «остановке» пальцы поднятой руки собрались в кулак и снова раскрылись.

— Они обе живы, доктор Чен, — сказал я тише, и Филипп притих вместе со мной. — Слышите мониторы? Обе. И будут живы, если вы возьмёте зажим.

Чен сделал вдох. Резкий, судорожный, так дышат вынырнувшие. Взгляд его сфокусировался, прошёл по мне, упал на поле, девочек, два монитора, которые пищали вразнобой и оба пищали жизнь.

Он повернул голову к правому изголовью и встретился глазами с открытыми глазами Лань, и я увидел, как его качнуло. Рука Чена опустилась к лотку и взяла новый зажим. Твёрдо, без дрожи, привычным хватом.

— Зажим, — сказал он хрипло, по-русски, с чудовищным акцентом. — Коагулятор. Работаем.

— Работаем, — согласился я. — Делим зал. Ваша сторона левая, Мэй целиком, давление, сердце, её половина печени. Моя сторона правая, Лань и мост. Встретимся на пересадке.

Филипп перевёл, Чен наклонил голову, и его инструменты вошли в поле с той же точностью, что и семь часов назад. Слева от меня снова работал мастер. Два хирурга, два поля, один ритм.

Но продолжить не дали. Первый удар в двери оперблока я услышал через десять минут, когда линия на мосту пошла в последнюю треть.

Удар был кулаком, следом голоса, много голосов, приглушённых тамбуром, и сквозь стеклянную вставку дверей заметались тени. В пультовой за стеклом шёл вывод с наших мониторов, и всё, что здесь творилось за последний час, скачки, пробуждение, остановка операции, кто-то снаружи читал с экранов. И этот кто-то привёл людей.

— Двуногий, — Фырк метнулся за стену и быстро вернулся обратно. — Снаружи гости. Расшитые халаты, много. Орут.

Слов через тамбур было не разобрать, но интонацию перевода не требовала, требовательный, высокий, на грани визга крик людей, привыкших, что перед ними открывают любые двери. Потом в общем гвалте я расслышал слово «элосы жэнь», русский, и по тому, как дёрнулись плечи операционных сестёр, понял, что остальное лучше не переводить.

Филипп оторвался от стены.

— Я задержу, — бросил он мне и пошёл к тамбуру, на ходу стягивая стерильный халат, таким я его ещё не видел, спина прямая, подбородок вперёд, дипломат Империи на выходе к противнику.

Двери шлюза мягко чавкнули, впуская его в тамбур и выпуская наружу, и на мгновенье крик снаружи стал громче. Сквозь стекло я видел куски картины. Седая голова Филиппа. Расшитое золотом плечо. Много тёмных мундиров охраны. Филипп встал в проёме внешних дверей, раскинул руки, что-то говорил, перекрывая собой проход, старик против толпы, его вежливо отодвинули в сторону, двое в мундирах просто сдвинули его, как створку.

Последнее, что я выхватил сквозь стекло, была его седая голова у стены коридора и губы продолжали говорить. Отодвинули, но заткнуть его не смогли.

Помочь ему я не мог. У меня под иглодержателем лежал мост, слева Чен держал давление Мэй, справа на меня смотрели глаза, которым я обещал говорить всё. Я опустил взгляд в поле и продолжил, потому что это было единственное, что я умел делать для всех них сразу.

— Идём дальше, Лань. Сейчас будет немного тянуть, это не боль, это просто натяжение…

И тут от стены отделилась гора.

Чёрно-белая громада, много лет не смевшая шагнуть в дела людей, вышла из кафеля целиком, во весь свой рост, прошла сквозь наркозную стойку, не потревожив ни одной трубки, и встала перед двустворчатыми дверями операционной. Хранитель Пекина поднял передние лапы, каждая размером с те самые двери, и положил их на створки.

В медицину он не вмешивался. Он решил защитить свой дом.

Двери вздрогнули под ударом снаружи и намертво окаменели. Следующий удар пришёлся уже в камень, звук его завяз и весь гвалт тамбура, голоса, топот, визгливые команды, утонул, будто между нами и коридором выросла толща горы. В операционной наступила тишина, какой в операционных не бывает, чистая, без единого постороннего звука, только два монитора, аппараты дыхания и пение диссектора.

— Хранитель держит двери, двуногий, — шепнул Фырк, и в голосе его был почти суеверный восторг. — Заперто. Никто не войдёт. Работай!

Я поднял глаза на чёрно-белую спину, заслонившую от нас полмира, и вернулся к мосту.

Мост мы дорезали за сорок минут этой тишины, и вилка, от которой я семь часов уходил, встала перед нами в полный рост.

Крупную вену из остатка перемычки мы выделили, лигировали и пересекли последней. Русла разошлись. На столе, всё ещё в одной ране, лежали две отдельные печени, большая слева и обрубок справа, правый обрубок был нежилец, склерозированное русло Лань своего органа прокормить не могло. Ей требовалась доля, живая доля из массива Мэй, и настал момент, который я оттягивал пересчётами всю операцию. Момент, где арифметика кончалась.

Чен разогнулся над своей стороной и заговорил.

Говорил он размеренно, по-китайски, на весь зал и я понял, что делает он это сознательно, решение такого веса не принимают шёпотом. Старший анестезиолог переводил, коряво, кусками, простыми своими заученными словами, но мне хватало и кусков, цифры я знал сам.

— Профессор говорит… живой ткани мало, лекарь. Совсем цифры говорит. Если резать долю, которой хватит младшей… у старшей остаётся край. Меньше трети. Может не вытянуть. Портальный удар, отказ. Говорит… если беречь старшую, резать меньше… тогда доля младшей будет сухая. Колодец без воды. Она уйдёт от недостаточности, неделя, две.

Он замолчал, и Чен замолчал, в каменной тишине остались только мониторы.

Спасти одну, отдав ей ткань второй. Вот как звучала вилка, если убрать из неё латынь. И решать её нам предстояло над открытым животом, в зале, где пациентка не спала.

Об этом я вспомнил позже, чем следовало.

Лань слышала всё. Чен говорил на её родном языке, для неё перевода не требовалось, и когда я