Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

– Три шестьдесят два дробь четыре двенадцать, – шутя, подсказал Глюкоза.

– Наверное, – согласился Витя. – А ты, Маузер, ты же натуральный еврей, почему же ты против зажравшихся буржуев выступаешь? Вы же, евреи, народ богатый. Получается, ты против своих идёшь?

– Мои «свои» – это ты, это Вовка Гандельсман, это Геша Григорьев, это Борька Рыжий, это любой поэт, если он, конечно, не «Евтушенко» в собирательном смысле этого протухшего слова. А те, кто правит литературным балом, все эти нобели, букеры, антибукеры и прочие херовы приживалы, – это, Витя, для меня не свои – чужие. Я принципиально против любых кумиров. Вот ты, Витя, ты когда-то был поклонником Боба Дилана, Битлов, Роллингов, Цеппелинов. Тех ребят, чьи песни и музыка влияли на души твоего поколения. И что в результате? Кумиры сделали на поклонниках деньги, зажрались, стали богатыми, а те, для которых эти песни сделались откровением, чем-то вроде Евангелия или Бхагаватгиты, сейчас или наркоманы, или бомжи, или просто давно подохли…

– Подохли, – грустно сказал Глюкоза. – Стасик, мой сосед по первой коммунальной квартире, на трещотке играл в джазе на Таракановке, у него магнитофон тогда был единственный на всю нашу Прядильную улицу, всё у него было – и Чеби Чекер, и «Эй, мамбо́», и Битлы. По ночам они с друзьями джаз и буги на костях записывали. Короче, помер Стасик, шёл мимо стройки пьяный, видит, ведро вара на костре кипятится, ну, этого, которым трубы в земле обмазывают, так он непонятно за каким хреном взял ведро и домой его припёр, в коммуналку. А ночью дело было, свет в коридоре Стасик включать не стал, чтобы, значит, не разбудить соседей, а там, на полу, поперёк всего коридора дядя Петя лежал Майоров, сосед Стасика, спал. Дядя Петя, когда пьяный, всегда в коридоре спал, потому что жена его, тётя Таня, дядю Петю пьяного в комнату не пускала. Стасик в темноте-то о дядю Петю-то и спотыкнулся. А у Стасика же в руке ведро. Вот весь вар у Стасика из ведра и вытек. Ну а утром Стасикова жена Тамарка по нужде пошла в туалет, из комнаты выходит и в крик – спит её супруг бездыханным сном, и не видать у Стасика на лице ни одной живинки. А рядом дядя Петя храпит. Их потом с дядей Петей от пола чем только не отдирали, дядю Петю – живого, а Стасика – мёртвого, вечная ему память. Потому что дядя Петя спал в вару мордой вверх, а Стасик спал вниз и набок – оттого и помер, что захлебнулся.

– Да, – сказал Александр Маузер, выслушав его печальный рассказ. – Великая трагедия всех праведников и пророков состоит в том, что общество востребует их в какой-то определённый момент истории. Потом они, увы, уже не нужны. То есть потом их изучают как явление культуры, но не как властителей дум и генераторов общественного движения. Я вот, например, когда на Красной площади публично обоссал Мавзолей, то мне рукоплескали толпы студентов и интуристов. И по телевидению меня показывали, по НТВ. И в газете «Аргументы и факты» интервью со мной было. Про меня даже Зюганов в Думе матерными словами высказался: «Эту гадину, посмевшую посягнуть на главную святыню народа, давно пора замочить в сортире».

– Да, приятель, навёл ты шороху, – сказал Феликс Компотов-старший. – Это тебе не два пальца обоссать, Мавзолей-то.

– Вспомним Галича, Солженицына, – продолжал Маузер вдохновенно. – Современное поколение одних просто не знает, к другим относится исключительно как к предметам археологии, не принимая их во внимание ни на йоту. В этом-то вся беда политизированной беллетристики – в том, что она загодя не ориентирует себя на времена будущие. Вернее, так: она считает, что гнусное настоящее будет тянуться вечно. Возможно, в этом есть особый провидческий смысл – так думать. Мы не знаем, что будет со всеми нами через пятьдесят лет. Возможно, грядёт утопия, возможно, новый прекрасный мир, как у Хаксли. Поэтому нужно не политизировать своё творчество, а наоборот – аполитизировать, выносить себя за скобки любой системы, если её точит червь духовного загнивания…

Маузер вдруг замолк и устало опустил голову. Вдохновение его оставило. Словно мячик, продырявленный хулиганом, он обмяк и опустился на ящик. Глаза его уже не светились, а тоскливо оглядывали компанию. Он словно искал кого-то, но этот кто-то надёжно спрятался среди фасов, профилей и затылков выпивающих и закусывающих людей.

– Устал, – сказал он, встретившись взглядом с Витей. – Гриша… Петя… Серёжа… – Губы его наугад перебирали список мужских имён и почему-то не находили правильного.

– Витя, – подсказал ему Витя.

– Витя, налей мне водки.

– Саша, но ты же…

– Водки! Я сказал – водки!!!

И, не дожидаясь ответа, он взял чей-то недопитый стакан и махом опрокинул его в себя. Затем встал и нараспев произнёс:

– Если кто отвергает Квинтия, тот да усядется срать рядом с ослом.

После этого походкой патриция, покидающего отвергнувшее его собрание, Маузер последовал к выходу.

За Маузером захлопнулась дверь, но ещё долго все сидели не шелохнувшись, лишь на солёной губе начальника, когда он открывал рот, подрагивало кальмарье щупальце.

Летучий марсианский корабль

Новая Книга мёртвых

Роман

Подымается протяжно

В белом саване мертвец,

Кости пыльные он важно

Отирает, молодец…

Николай Гоголь (русский писатель)

Скупка мёртвых душ и разные реакции на предложения Чичикова также открывают <…> свою принадлежность к народным представлениям о связи жизни и смерти, к их карнавализованному осмеянию. Здесь также присутствует элемент карнавальной игры со смертью и границами жизни и смерти (например, в рассуждениях Собакевича о том, что в живых мало проку, страх Коробочки перед мертвецами и поговорка «мертвым телом хоть забор подпирай» и т. д.). Карнавальная игра в столкновении ничтожного и серьёзного, страшного; карнавально обыгрываются представления о бесконечности и вечности (бесконечные тяжбы, бесконечные нелепости и т. п.). Так и путешествие Чичикова незавершимо[2].

Михаил Бахтин (русский мыслитель, литературовед)

Я – Земля!

Я своих провожаю питомцев,

дочерей, сыновей…

Евгений Долматовский (русский поэт, автор множества песен, положенных на музыку такими известными российскими композиторами, как Марк Фрадкин, Борис Мокроусов, Никита Богословский, Матвей Блантер и др.)

Они жили на планете Марс, в доме с хрустальными колоннами, на берегу высохшего моря, и по утрам можно было видеть, как миссис К. ест золотые плоды, растущие из хрустальных стен,