Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

уйти их начальнику, как тела их словно рассекли надвое, причём одна половина отсутствовала. Они и были те самые половиннотелые, главнокомандующий которых Япух Озык нашёл свою могилу в болоте.

Наши воспряли духом. Ванечка с удовольствием наблюдал, как проворная сабля Гоголя одним ударом кладёт на землю по девяносто девять половиннотелых Гондоновых, а меткая тургеневская мортира вышибает из неприятельской обороны зараз по двести и по триста голов. Отступающие, почувствовав перемену, строем пошли в атаку. Прокатилось громовое «ура». Ванечка стоял на пригорке и, как зритель на удачной премьере, аплодировал участникам представления. Напряжение куда-то ушло, он чувствовал себя свободным и сильным. Он улыбался ветру, треплющему его лёгкие волосы. Он радовался колючей хвое, залетевшей за воротник рубашки и весело щекочущей ему шею. Он готов был полюбить всех – и простить был готов любому. Стопоркову – за его глухоту. Этим вот несчастным Гондоновым, обделённым при раздаче таланта. Любому хаму, дураку и невежде – всем был готов простить и поделиться с ними тем, что имеет.

– Здравствуйте, Калерия Карловна, – улыбнулся он старушке-соседке, невесть откуда появившейся на пригорке. Рядом с ней был незнакомый мужчина с непонятными чертами лица, отдалённо напоминающими китайские. – Здравствуйте, – приветствовал его Ванечка, и тот склонился в молчаливом поклоне.

Что-то кричал Лапшицкий, но летающая тарелка бубна зацепилась за неприятельский штык, дрожала и не двигалась с места.

– Это вот и есть Вепсаревич. – Соседка показала на Ванечку.

– Ва Зелин, – представился незнакомец. – Китайский ресторан на Садовой. «Сяньшань», я его хозяин. – И китаец, не переставая кланяться, воткнул Ванечке под левый сосок тоненькую деревянную спицу.

* * *

То ли это сама Ванечкина душа наблюдала сквозь небесную призму, то ли скрытая за облаком кинокамера передавала изображение по ту сторону мира, но следующее, что Вепсаревич увидел, это грубую, неповоротливую арбу, трясущуюся по разбитой дороге. Два вола тянули повозку. Хмурый смуглолицый возница стрелял глазами по сторонам дороги и тихонько шевелил плетью. На арбе, укрытое мешковиной, лежало что-то грузное и большое.

– Что везёте? – услышал Ванечка. Спрашивали непонятно откуда, но голос Ванечке был хорошо знаком.

– Вепсаревича, – ответил возница.

– А-а, – отозвался спрашивающий. Голос был ленив и нелюбопытен.

И тогда из божьих палат прогремело, как из милицейского матюгальника:

– Думай о красавице и чудовище. Думай, что она тебя любит. Ни на секунду не переставай думать…

Ванечка соскочил с арбы. Только он коснулся земли, как паутина, оплетавшая его тело, лохмами попадала в пыль дороги. Он стоял, как первородный Адам, не стесняющийся своей наготы. Калерия была уже рядом. Она вчитывалась в буквы на теле Ванечки, и он видел, как на её лице выражение хищного нетерпения сменяется тревожным непониманием.

– Что… что… что здесь такое написано? – шептали её дряхлые губы, стягиваясь в паучью щёлку и окрашиваясь в паучий цвет.

Ответа на свой вопрос соседка так и не дождалась. Случайно подвернувшийся воробей склевал неудачливую Арахну, вновь утратившую человеческий облик.

* * *

Что же это были за письмена, спрятанные под паутиной у Ванечки и дающие власть над миром всякому, кто их прочитает.

А было там всего одно Слово. И Слово это было ЛЮБОВЬ.

* * *

За окном была уже не Сибирь, а брандмауэр соседнего флигеля, и рядом сидела Машенька, а мама говорила без остановки:

– …И вот чему я всякий раз удивляюсь. Когда я из дому ухожу, а телевизор оставляю включённым, кто ж его без меня смотрит? Или вот селёдку однажды на кухне недоеденную оставила. Так утром на тарелке только кости да луковые кружочки. Но в доме у нас ни кошки, ни собаки, и вообще, кроме меня и Ванечки, никакой другой живности. А селёдку всё равно кто-то съел!..

Ванечка перестал её слушать и перевёл взгляд на Лёлю. Она как раз убирала бубен. Плащ со змеями и прочие шаманские принадлежности, ещё хранящие её живое тепло, лежали рядом на промятом диванчике, ожидая, когда их уберут тоже.

Ванечка поднялся со стула, прислушиваясь к обновлённому телу. Немного покалывало в пояснице – от долгого сидения перед телевизором, – но боль была привычная, преходящая, он её и болью-то не считал.

На кухне засвистел чайник. Ванечка пошёл его снять и услышал за спиной голос:

– Если ты меня любишь, то я согласна.

Ванечка повернулся к Машеньке.

– Красавица и чудовище, – сказал он.

– Я тебя люблю, – ответила ему Машенька, взяла из рук у Ванечки чайник и понесла в комнату.

А осенью они поженились.

Товарищ Маузер

Глава из романа «Человек из паутины», не вошедшая в основной текст

– Мне бабушка-покойница говорила, что если в День стеклотарщика оставить на донышке в бутылке вино и поставить её дома между стеной и диваном, то все клопы в эту бутылку сползутся. Главное, потом вовремя её пробкой заткнуть: пьяный клоп – существо опасное, кусает не разбирая, – сказал молчавший до этого щуплоусый парень. Рыжий фильтр скуренной сигареты в его губах плавно переходил в рыжую щетину усов.

– Хорэ, Степанов, про насекомых-то! – остановил его Феликс Компотов-старший, начальник пункта. – Ты б ещё за столом про говно что-нибудь рассказал. Люди ж празднуют, могут и сблевануть на ящик.

– Здравствуйте всей честной компании, – раздалось от двери, которая выходила на двор. – Гостей принимаете?

– Если гость не татарин, почему нет? – прищурившись, сказал начальник пункта Феликс Компотов-старший.

– Не бойся, не татарин – еврей, – ответил на шутку гость. – Пускаете? Ну тогда спасибо.

– Спасибо на комод не положишь, – сказал Глюкоза.

– Не бздеть горохом, у нас с собой. – И вошедший потряс портфельчиком, ответившим бутылочным звоном. – Зато какого я вам гостя привёл.

– Ну-ка, ну-ка, интересно какого же? – мгновенно заинтересовался Глюкоза.

– Интересно какого же, ну-ка, ну-ка? – разделил его интерес начальник.

– Знакомьтесь. – И с жестом фокусника, вытряхивающего из рукава ворону, вошедший посторонился, и празднующему праздник народу предстал кудрявый безбородый черноглазый молодой человек с еврейскими чертами лица.

– Что за хрен с горы? – удивлённо спросил Глюкоза.

– Саша Маузер, – представился компании черноглазый. – Поэт.

– Поэт! Так и знал, что Витька если уж кого приведёт, так это будет или дама с вокзала, или другой поэт. – Глюкоза восхищённо икнул и показал Маузеру большой палец левой руки – правую занимал стакан. – Свояк свояка видит издалека.

– Короче, начинаем культурную часть программы, – сказал Феликс Компотов-старший. – Один лезет на столб за сеткой с пол-литрами, другой катит с горки бутылку. Кто первый?

– Ты не понял, – сказал Витька, который привёл поэта. – Сашка Маузер бабу свою в Москве поимел на памятнике Пушкина на Тверском бульваре при всём народе.

– Это был чисто концептуальный акт, – поправил Маузер Витьку. – Помешал мороз.