Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

Ванечка сощурил глаза, расфокусировавшиеся после десятой рюмки, и вчитался в названия на кожаных корешках:

Вопросы алкоголизма. Вып. 1–13;

И. Сеченов. Материалы для будущей физиологии алкогольного опьянения;

К. Бриль-Крамер. О запое и лечении оного;

Х. Я. Витт. О белой горячке или мозговой горячке от пьянства;

А. Л. Мендельсон. Учебник трезвости;

А. Л. Мендельсон. Итоги принудительной трезвости и новые формы пьянства;

Описание целительного декокта Рихарда Ловера;

С. А. Первушин. Опыт теории массового алкоголизма.

Полкой ниже стояли книги медицинского и околомедицинского содержания, из которых Ванечка обратил внимание на следующие:

Гинтер, Давид и Шильдкнехт. Достоверный способ по ныне неиспытанным растениям исцелять всякого рода кровавый понос;

Д-р Циген. Душевная и половая жизнь юношества;

Иоганн Георг Модель. Описание бестужевских капель;

Обряды жидовские, производимые в каждом месяце у сяпвециециухов;

Д. Я. Писчеков. Наставление в пользу поселян, болезнующих цынготною болезнию;

Людвиг Скардови фон Рингтон. Примечания на шифгаузенской пластырь и исследование притрав, в него входящих;

Способ к истреблению саранчи и ея зародышей и яиц, достоверными опытами изведанный и изъявленный в письме одного германштадского жителя, что в Трансильвании, или Седмиградской земле, к другу его, живущему в Вене, и переведённый Кириллом Быстрицким, Азовской губернии пограничным комиссаром.

Также Ванечка обнаружил на верхней полке большую библиотеку литературы об арахнидах на латинском, немецком, русском и польском языках, где из знакомых книг нашёл три тома Д. Харитонова «Пауки», изданных Академией наук, и книгу того же Д. Харитонова «Новые формы пауков в СССР» издания Пермского университета.

Отдельно от других поверх медицинских лежала тощая книжка «Первая помощь больному ребёнку» 1913 года издания.

«Для меня, наверное, приготовил», – подумал Ванечка, взял книгу, полистал, прочитал главу про угри, из которой усвоил, что «при появлении на лице ребёнка угрей тотчас же следует запретить употребление колбасы, свинины, раков, сыров, дичи, вина, чая, кофе и всяких кислых напитков».

Он улыбнулся и положил книгу на место.

– Зря улыбаешься, – сказал Шамбордай. – Знаешь, чем пустое отличается от порожнего?

– Ничем вроде бы, – продолжая улыбаться, ответил Ванечка.

– Это только видимость, что ничем. На самом деле отличается многим. Порожнее – значит было и уже нет, опорожнили. А в пустом, может быть, ничего и не было и всё ещё впереди. Так вот, Ванька, скажи теперь, кто из нас пустое, а кто – порожнее? Только ты не подумай, я тебя не собираюсь обидеть. Я в философском смысле этот вопрос тебе задаю. Только я не такой философ, который ангелов на конце иголки считает, я – практик, я всё примеряю к жизни. И эти книги мне нужны как балласт, который не даёт мне подняться слишком уж высоко и обжечься о небесную сковородку. То же и алкоголь…

Шамбордай наполнил до краёв рюмки и громко провозгласил, глядя в плавающие Ванечкины зрачки:

– Я оплот государственности! – Он качнулся, ухватился рукой за бутыль и так же громко, как и начал, продолжил: – А что было, есть и будет для государства главное? Для государства главное – иметь мощную финансовую основу, постоянный стабильный доход. Питейная же статья есть фундамент всего бюджета, и, следовательно, бороться с пьянством – это значит не уменьшать, а увеличивать питейный доход. Важно – пить регулярно. Пьянство личное должно всемерно поддерживать пьянство общественное. И это между нами, тсс, никому ни слова! – Шамбордай Лапшицкий поводил перед Ванечкиным лицом кулаком, сложенным почему-то в фигу. – Пьяным народом управлять легче.

Ванечка согласно кивнул – чтобы не обидеть хозяина, уже выпившего двенадцатую рюмку и без промедления наполнившего тринадцатую.

– Я вот человек крещёный, православный, можно сказать, хотя в церкви практически не бываю. – Ванечка одним махом опорожнил рюмку и подставил пустой сосуд под ниагарскую струю из бутылки. – А здесь у вас какие-то демоны, какие-то ээрени, конь-бубен, Менделеев в роли святого. Мой ангел-хранитель вот сейчас смотрит на это сверху и удивляется: как это я, крещёный, во всю эту вашу демонологию могу верить?

– Я, думаешь, не крещёный? – покачал головой Лапшицкий. – Крещение – это инициация, знак готовности к переходу из одного мира в другой. Крестить человека можно по-разному – можно водой, можно огнём, можно совокуплением с женщиной. Возьмём тебя, например. Ты – вепс, вепс-царевич, а у вас, вепсов, и крест не такой, как у всех, он по форме восьмиконечный, так что в какую тебя веру ни окрести, глаза твои всё равно в одну сторону смотрят – в лесную чащу. То же самое и с твоей болезнью: какое лекарство тебе Бог прописал – уколы в задницу или шаманский бубен – и какого лекаря тебе Бог назначил, тем и довольствуйся, тому и радуйся, за то и благодари Бога. – Шамбордай лукаво подмигнул Ванечке, сунул руку под стол с бутылками и достал оттуда некий экзотический инструмент, отдалённо напоминающий финский кантэле: полый ящичек из светлого дерева в форме лодки, длиной около метра. Гриф у инструмента отсутствовал, струны, сделанные из сухожилий оленя, крепились прямо на корпусе, на колках, изготовленных из птичьих костей. – Давно, однако, не брал я в руки свой шангальтоп. А то мы всё о высоком да о высоком. Пора отвлечься, песенку спеть. Ты, брат, как насчёт песенки?

Ванечка насчёт песенки был не против, и Шамбордай запел, пощипывая оленьи струны и притопывая себе в такт ногой:

Ей, лотсман, касак!

Лотсман касак полиман,

Кайма та килме сол тупман,

Телейу, телейу… —

пел Шамбордай, и у Ванечки почему-то выступили на глазах слёзы, хотя о чём была песня, на каком она была языке – ничего этого Вепсаревич не знал, да, в общем-то, и знать не хотел, настолько она его взволновала.

Телейпеле, султтай йулттай

Раскаччай, раскаччай.

Инке те патне теме пына

Пер тутар, пер тутар.

Ей, Кормилай!

Шамбордай кончил петь и весело посмотрел на Ванечку:

– Что, прошибло? Эта песня всех прошибает, кому её ни спою. Называется «Матруссен йурри», это по-чувашски, а по-русски – «Матросская песня». Мне её один чуваш подарил, давно уже, здесь, в Сибири. Она про то, как лоцман не мог стать казаком, не нашёл дороги ни туда ни сюда. Вот он сидит и поёт: телею, телею, султай-бултай, раскачай, раскачай! Дальше в ней не очень понятно – пришёл