Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

Машеньки было хоть отбавляй. Пьяные соседи по коммуналке, тётки в продуктовых очередях, ушлые водилы на «скорой». Бывало, даже больные на операционном столе с распоротым скальпелем животом и торчащими наружу кишками начинали её вдруг клеить и лапать своими немощными руками. Всё это пресекалось быстро отборной профессиональной руганью, а то и просто туфлей по яйцам.

Её поддержала Лёля, нацелив на старушонку палец и пукая из него, как из детского пистолета-пукалки:

– Ну что, Арахна, старая склеротичка, облик человеческий сумела себе вернуть, а вот секрет паутины – нет? С тех пор ищешь, рыщешь, не можешь успокоиться? Но дети от тебя всё равно одни пауки…

– Блядь вокзальная, – обозвала её Калерия. – Ненавижу.

Она вдруг задрала юбку и повернулась к девицам задом, показывая им кружевные жёлтые атласные панталоны, какие были в моде, наверное, ещё во времена Пушкина, влюблённого в мадемуазель Гончарову.

Давно уже Загибенный переулок не видел таких откровенных сцен и не слышал такой непечатной прозы, как в этой уличной перепалке. Тем временем к нашим героям с тыла медленно подходили компотовцы. Немного не дойдя до ругающихся, они замялись на одном месте, но в ссору пока не вмешивались, выжидали, что будет дальше.

– А вы чего стоите как неродные, когда здесь пожилых людей с говном смешивают? – крикнула им Калерия через головы Машеньки, Вепсаревича и Медсестры Лёли.

– Да пошла ты… – сказал Глюкоза. – За нефиг делать пиздюлей получать – нетушки, пусть кто-нибудь другой получает.

– Бунт на корабле? Крыса! – сказала она Глюкозе. – Паучья сыть! – После этого обратилась к Кольке из 30-й квартиры: – Колька, ты слышал, что мне эта неумытая сволочь сейчас сказала?

– Ну слышал, а я тут при чём?

– Как водку за мой счёт жрать, так при чём, а как заступиться за старого человека, так сразу рыло воротишь? Чувырлов, – сказала она Чувырлову, – ты единственный здесь человек культурный, ты-то меня, надеюсь, не бросишь?

– Ой, – сказал Чувырлов, кидая взгляд на свои несуществующие часы, – у меня же деловое свидание! А на смокинге ещё пуговицы не пришиты!

– Суки! – закричала Калерия. – Вы ещё у меня поплачете! Вы ещё у меня попросите с похмелья водички! Хер вам будет, а не водичка!

– Подумаешь, какая Марфа Вавилоновна выискалась, – сказал Колька из 30-й квартиры. – У самой денег хоть жопой ешь, а для нас даже на автобусный билет пожалела.

– Ах так? – взорвалась Калерия. – Пошли вы все тогда на… – Она сказала куда.

– А что, и пойдём, – ответил Феликс Компотов-старший. – Всяко лучше, чем об стенки башками стукаться. Но выпить всё равно выпьем! Вона как в желудке урчит – это от недопива. – Он достал из фронтового НЗ третью, заначенную, бутылку «Охотничьей» и только приготовился сделать длинный первый глоток, как случилось нечто необыкновенное.

Из дальнего конца переулка послышались сумасшедший цокот и такое же сумасшедшее завывание. Все участники описываемых событий недоумённо посмотрели туда. И вот что они увидели. Скаля морду и вытаращив глаза, по Загибенному неслась лошадь. На лошади сидел какой-то мужик с полощущейся по ветру бородой. И если бы просто лошадь или просто мужик. Лошадь была полосатая, низенькая, зубастая, она фыркала большими ноздрями и разбрасывала по сторонам пену. Мужик тоже был полосат, как лошадь, но здоровый, только уж очень бледный. Ноги его крепко обхватывали тощие бока лошадёнки, тельник на нём был в пятнах – от пота и, возможно, от слёз. Он-то и завывал, как бобик, распугивая прохожих и воробьёв. Внешне всё это напоминало психическую атаку митьков. Как на картине в Русском музее, где Шинкарёв Тихомир Флореныч в полосатом революционном тельнике на полосатой революционной зебре мчится с шашкой наперерез врагу, а внизу на картине подпись:

Гром гремит, земля трясётся,

На врага митёк несётся

С криком: «Мать твою етить!

Митьки никого не хотят победить!»

На самом деле произошло вот что. Когда крыса, обращённая в грушу, та самая, из подвала на Съезжинской, была отбита случайной клюшкой и улетела в поднебесье за крыши, приземлилась эта груша не где-нибудь, а в вольере Ленинградского зоопарка. А в вольере томилась зебра. Зебра грушу, понятно, съела. И понятно, приобрела силу – ту самую, немереную, волшебную, необходимую для Ванечкиного лечения. Зебра вышибла решётку вольера, затем могучей железобетонной башкой пробила каменную ограду ZOO и выскочила в мыле и пене на набережную Кронверкского пролива. Конечно, её пытались остановить. «Стой, зараза!!! Куда?!!» – орала ей вслед охрана, но она на это лишь звонко ржала и отстукивала копытами «Половецкие пляски» из оперы Александра Бородина «Князь Игорь». Единственный, кто не сробел и встал на её пути, – матрос из плавучего ресторана «Кронверк», вышедший на́ берег покурить. Он и был этим бородатым всадником, запрыгнувшим за каким-то хером на спину скачущего чудовища. Запрыгнувшим и сразу же пожалевшим, что ввязался в это безумное приключение.

Много всякого страха повидал в своей долгой жизни Феликс Компотов-старший: и вылезающую из очка унитаза голову водяной змеи, и утопленницу у Тучкова моста, и мальчика-первоклассника, принёсшего сдавать на приёмный пункт бутылки из-под кефира и раздавленного дикой толпой народа, когда сказали, что кончается тара. Но чтобы полосатая лошадь… В общем, он сблеванул первый. За ним – Глюкоза, за Глюкозой – Чувырлов. Один Колька из 30-й квартиры сдержал в себе драгоценные полторы бутылки аперитива «Невский», отвоёванные им перед этим в жестоком бою с собой.

В момент компотовскую четвёрку с мостовой как метлой смахнуло. Глюкоза прыгнул в мусорный бак и укатился на соседнюю улицу, наподобие профессора Вагнера из известного беляевского рассказа. Другие бросились наубёг, и скоро от них уже не осталось ни тени, ни духа, ни топота потных ног. Калерия убежала тоже, решив, что этот полосатый кентавр послан ей злопамятным Зевсом в отместку за былые измены. Машенька, Ванечка и усталая Медсестра Лёля просто отошли в сторону, подождали, когда зебра проскачет мимо, и отправились к Ивану Васильевичу домой.

* * *

Но перед тем как прийти домой, у Ванечки в этот трудный день произошла ещё одна встреча.

Они уже приближались к дому, когда на улицу непонятно откуда вынырнули Семён Семёнович и рыжекудрая красавица Эстер. Ванечка попробовал отвернуться, пригнул голову, спрятал её за Машеньку, но от глазастого заведующего отделением не укрылись эти его попытки.

– Можешь не прятаться, я тебя всё равно вижу, – сказал Семён Семёныч приветливо, дыша на Ванечку селёдочным перегаром.

– Здрасте, – робко ответил Ванечка и вложил свою шероховатую длань в протянутую ему навстречу стремительную руку Семён Семёныча.

– Привет! – сказала рыжекудрая Эстер и звонко чмокнула Ванечку в перекрестье бровей и