Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

– Я тоже тебя хотела найти. Вот нашла.

– Это я нашёл. Я только что загадал, что ты появишься из этой вот подворотни, и ты действительно появилась. Чудо какое-то.

– Не чудо, – сказала Медсестра Лёля. – Мы знали, что вы здесь будете, поэтому сюда и пришли. Сейчас мы поедем к вам и сразу же приступим к лечению. Всё, что нужно, там уже есть. Я на днях к вашей матушке заходила…

– Сейчас вы пойдёте с нами, и если кто-нибудь будет вякать или лепить горбатого, то я за свои нервы не отвечаю. – Феликс Компотов-старший раскачивался на ногах-качелях и перекатывал над скулами желваки. Рядом стоял Глюкоза, вышедший на тропу войны. Глаза у него слезились от мутного табачного дыма поддельной сигареты «Пэлл-Мэлл». Колька из 30-й квартиры крутил от дедова «запорожца» ключ; саму машину покойный папа его папаши по пьяни утопил в проруби в одна тысяча лохматом году. Демонстративно наособицу от компотовских стоял Чувырлов Альберт Евгеньевич, бывший Ванечкин сопалатник. Стоял он с независимым видом, показывая всей своей позой, что не все в этой компании лохи, а есть люди очень даже авторитетные. Он, например, Доцент.

– Что, не поняли? – Феликс Компотов-старший выставил вперёд пальцы и пошевелил ими, как осьминожьими щупальцами. – Руки в ноги и на счёт раз в подворотню.

Глава 13

Калерия Карловна наносит удар

Переведём стрелку наших часов на некоторое время назад.

Покинув приёмный пункт стеклотары, Калерия с Глюкозой и Феликсом Компотовым-старшим разделились на два отряда. Один возглавил Компотов, другой – Калерия. В состав отряда, возглавленного Калерией, вошла единолично она. Отряд Компотова составился из двух человек – самого Компотова и Глюкозы, находящегося у Компотова в подчинении. Им Калерия поручила срочно вытащить из домашних нор, во-первых, Кольку из 30-й квартиры, а во-вторых, Доцента. «Если будут сопротивляться, – сказала она для строгости, – вставьте в жопу обоим по бенгальской свече и запалите к едрене-фене». Сама Калерия собралась зайти домой, проверить своего ненаглядного арахнида Карла – как он там, не блядует ли, не водит ли в её святая святых каких-нибудь подозрительных алкоголиков. А то он в последнее время что-то стал вести себя уж больно самостоятельно. Загордился, завёл знакомых из якобы литературной богемы, выдули тут как-то с одним хмырём, якобы сценаристом с Ленфильма, полграфина её любимой настойки. Того гляди девок начнёт водить или с пидорасами спутается.

Расставшись с Компотовым и Глюкозой и договорившись об общем сборе в садике на углу Малого и 14-й ровно через двадцать минут, Калерия поспешила домой.

В квартире её ожидал сюрприз. Как она и догадывалась, Карл принимал гостей. Под торшером, за низким столиком сидел некто в чёрно-белой футболке с извивающимся драконом у сердца. Этот некто с сигареты в руке тряс пепел на персидский ковёр, доставшийся Калерии по великому блату ещё в былинные советские времена, и нёс при этом какую-то околесицу. Её Карл сидел перед ним, фигурально развеся уши. И конечно же, между ними стоял Калериин заветный графин, уже почти что ополовиненный.

– …Всё это евфуизмы, – говорила незнакомая личность. – Литература чужда дидактики. Как только поэт начинает говорить: «Не спи, не спи, художник» и всё такое, поэзия из стихотворной вещи уходит. Приходит Савонарола, в лучшем случае – Макаренко…

– Здрасте посравши, а это ещё что за чудовище? – вмешалась Калерия Карловна в их мирный литературный спор.

– Стопорков Дмитрий Леонидович, – представился человек в футболке, элегантно приподнимаясь в кресле.

– А-а, Стопарьков. Ну и кто же ты, Стопарьков, такой будешь?

– Мамочка, не груби, – вступился за своего гостя арахнид Карл. – Это переводчик и главный редактор издательства «Фанта Мортале».

– Ну, пока не главный, а ответственный всего-навсего, – ответил, улыбнувшись, сидевший. – Я для Карла тимотизан принёс – дефицитное лекарство от дерматофитоза. Нога, знаете ли, корень здоровья, а он и лечит, и плесень с ноги снимает, так на упаковке написано.

– А куришь зачем? Пепел зачем на ковёр роняешь?

– Мамочка, – снова вмешался Карл, – чем ругаться, лучше бы вон закусочку сгоношила. Я голодный, как сто китайцев, и Дмитрий тоже.

– «Сгоношила»… Сгоношу сейчас мешок чугунных орехов, враз подавитесь. Значит, говоришь, переводчик? И с каких таких языков ты есть переводчик?

– С французского, английского, немного с японского – если с подстрочником.

– Да уж, с японского – это тебе не в пешки на мраморной пешельнице играть. Было в моё время такое представление – «Египетские ночи». Вход стоил недорого – десять копеек. Перед тем как войти в зал, хозяин требовал, чтобы зрители мыли руки из рукомойника. Затем в зале гасили свет и объявляли: «Самая тёмная тьма, какая была в Египте при фараоне». Через минуту свет включали опять и говорили: «Представление окончено. Выход напротив». И народ шёл, люди очередь выстаивали огромную…

– Мамочка, ты это к чему? – не понял поворота мысли своей хозяйки арахнид Карл.

– К тому, что вся ваша литература эти самые «Египетские ночи» и есть. Снаружи густо, а внутри пусто.

– Мысль хорошая, – сказал Стопорков. – Но я ведь про это и говорю: литература чужда дидактики. Она ничему не учит. Литература должна развлекать и доставлять удовольствие…

– Я однажды зимой иду, – остановила его Калерия, – а на снегу лежит рукавичка. Хорошая рукавичка, новая. Чего, думаю, не поднять – подняла. Тут девочка откуда-то выбегает. «Ой, тётенька, – говорит, – отдайте, это моя рукавичка». Я девочке её отдаю. А она мне: «Тётенька, а в ней денежка была зелёненькая, сто баксов. Я её бабушке несла, на лекарство». Я: «Какая такая денежка, не было никакой денежки. Ты, наверное, девочка, охренела?» Девочка как заплачет: «Была, была! Сама ты, тётенька, наверное, охренела». Тут два ухаря каких-то ко мне подходят и говорят: «Нехорошо, гражданочка, обижать маленького ребёнка. Поэтому срочно гоните баксы, а за тот моральный урон, который вы ребёнку доставили, гоните уже не стольник, а минимум полторы тонны. А если бабок, гражданка, нету, расплатитесь имеющейся недвижимостью. Иначе вам, гражданка, кранты».

– Мамуленька, ты это о чём? – опять не понял непонятливый арахнид.

– Это я про любовь к ближнему. Люди все изначально сволочи, такая их человеческая природа. И все эти их сказки про честность, про красоту, которая спасёт мир, про тощую слезинку младенца – говняными чернилами писаны.

– Так отдали? – ерзая по обивке кресла, заинтересованно спросил Стопорков. – Баксами или квадратными метрами?

– Коньими говнами! – хмыкнула в ответ Калерия Карловна. – Сами потом бабки платили и на коленях передо мной ползали. У меня с этим делом не забалуешь! И хватит тут на халяву чужую настойку жрать! – Она зыркнула хищным глазом и сграбастала