Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

– Я раньше, когда на галошной фабрике контролёром работал, на демонстрации очень любил ходить, – невпопад вдруг сказал Глюкоза, ногтем из любительской колбасы выколупывая кружочки жира. – Помню, мы всегда спорили: донесёт бригадир Пахомыч шестик с портретом Пельше до угла Садовой с Апраксиным или не донесёт…

– Ага! – вдруг раздалось от порога. – Так-то вы отрабатываете мои денежки, господа алкоголики! – Калерия, как ведьма на кочерге, ворвавшаяся на заповедную территорию праздника, хищно повела носом.

Лоб её украшала шишка – след удара Медсестры Лёли. На лоснящейся поверхности аномалии отпечатался государственный герб – пострадавшая в профилактических целях приложила металлический рубль, чтобы шишка не прибавляла в росте.

– А что это на вас такое импортное, Калерия Карловна? – нашёлся хитроумный Глюкоза, чтобы как-то отвести удар молнии.

– Мех астраханской мерлушки, бездарь! Только ты меня с панталыку-то не сбивай. Не собьёшь меня с панталыку-то. В общем, так. Приступаем к активным действиям. Наши пташки, пока вы здесь водку хлещете, спелись и обогнали нас на полкорпуса.

Три последние фразы Калерия произнесла на зашифрованном языке, которого из всех присутствующих, кроме Феликса Компотова-старшего и Глюкозы, не понимал никто.

Глава 11

Уд белухи и мужнино железное яйцо

– У вас здесь хорошо, тихо. – Лёля сидела напротив Машеньки за узким столом-пеналом и прихлёбывала золотистый чай. От тополя за окном прыгали по комнате тени, и Лёля временами, забывшись, отмахивалась от них рукой. Тогда в её оленьих глазах просверкивали иголки смеха, и Лёля прыскала в свой маленький кулачок и тополю показывала язык.

– Тихо днём, пока все работают. – Машенька, румяная после чая и пережитых подвальных ужасов, радовалась теплу квартиры и нежданно появившейся собеседнице. – А Августина, наша соседка-пенсионерка, так та из комнаты почти не показывается.

– Живёте, значит, с соседями вы неплохо.

– Да в общем-то, ничего. Живём как живётся, как ещё в коммуналке жить.

– А дети где? Их же у тебя двое?

– Дети у свекрови. Мы тут в складчину с соседями муравьёв травили, санэпидстанцию вызывали, вот я Юльку с Юриком обоих к свекрови и отрядила. А потом они с папашей в Псковскую уедут на весь июнь, там его родители дом купили и участок в пятнадцать соток. – Машенька отхлебнула чаю. – Слушай, я старуху всё вспоминаю – ну, ту, в подвале. Не похожа она на бомжиху. Местных я бомжей знаю, тех, что по подвалам живут, – местные бомжи не такие. Раньше в нашем подвале Василиск жил, он, вообще-то, не Василиск, а Вася, это мы его так прозвали за страхолюдный вид. Жильцы его потом выгнали, он кошек ел. Щорсиху, нашу коммунальную генеральшу, сожрал и косточек не оставил. А шкуры кошачьи отдавал одному скорняку с Большого, тот из них воротники делал. Даже если бабка была голодная, спрашивается – зачем ей груша? Разве с неё наешься?

– Может быть, детство вспомнила, пионерлагерь, как ей мама с папой привозили груши на родительский день. Очень я жалею, что случайно ей в лоб попала. Удар после груши был ведь учетверённой силы, если не упятерённой. Выжила ли вообще бабуля? Надо бы спуститься проверить.

– Этих, что в подвале, никакая сила не берёт – ни упятерённая, никакая. Бог с ней, с бабкой, я из-за неё в подвал не полезу. Я лучше чаю выпью ещё с вареньем, что-то мне никак не напиться. Лёля, хочешь, я телевизор включу? Или лучше магнитофон? «Аббу», хочешь, музыку моего детства?

– Нет, спасибо, не надо музыки. Хотя, ладно, поставь, пусть крутится.

Машенька стала возиться с магнитофоном. С полминуты они слушали «Аббу», подыгрывая музыке звоном чайных ложек о блюдца, затем Лёля неожиданно и робко спросила:

– Ты мужа называешь папашей, потому что его не любишь?

– Да, – ответила Машенька, – не люблю.

– И никогда не любила?

– Почему? Любила… – Машенька подумала и добавила: – Как маленького ребёнка. Ульянов у меня третий. – Она сделала музыку чуть потише. – Он детей от меня не хотел. Я хотела, а он – нет. Предохранялся.

– Пил?

– Нет. Бывало, конечно, раздухарится, а так чтобы очень – нет. Он вообще у меня бздиловатый, поэтому и детей не хотел – связывать себя боялся. Я однажды ночью лежу, а он думает, я уснула. Я случайно на него глаз скосила – а он у стенки лежит и дрочит, ты представляешь? Будто я ему не даю. Знаешь, чем он, когда не работает, занимается? На диване лежит и надраивает до блеска какое-то железное яйцо.

– Железное яйцо?

– Железное яйцо. А детей родить – это я его почти насильно заставила. Нет, ты только представь – насильно положить на себя мужика, да не просто мужика, а родного мужа! Он же меня сперва обвинял, что это я, мол, бесплодная, рожать не могу и детей у нас никогда не будет. А я ему на это – херак, и двоих заделала! С промежутком в полтора года. Сначала Юльку, а потом Юрку.

– Юля, Юра – хорошие имена. А первые два мужа? С ними ты была счастлива?

– Счастлива? Интересный вопрос. Я несчастной себя никогда не считала. Раз на этом свете живёшь – уже счастье, разве не так? А про мужей… Первого я любила. Он умер – спился и умер. Не знаю даже, где он и похоронен. Мы с ним развелись после года совместной жизни. Он меня ревновал, по трубе водосточной лазил, когда я дома без него оставалась, – думал, я ему изменяю. Бил меня, а я его всё равно любила… – Машенька улыбнулась. На обоях над её головой бился тонкий колосок света – отражение чайной ложки, положенной на краешек блюдца. «Абба» сладкими голосами пела песенку про чью-то любовь. Машенька продолжала с улыбкой: – Второй муж у меня был жадина. Ни разу мне букет цветов не купил и деньги от меня прятал. Я, вообще-то, знала, где он их прячет, – у него над плинтусом под столом одна обоина была чуть отклеена, вот он под эту обоину их и прятал, выемка там была в стене, под этой обоиной.

Машенька замолчала, прислушиваясь к чему-то давнему, оставленному за тремя морями и прилетающему иногда оттуда по тоненьким проводам памяти.

– Джинсы новые собралась купить, а то в платье я какая-то некрасивая. – Она расправила на коленях платье и смахнула с него хлебные крошки. – Платье в дрипушку, мне, вообще-то, нравится.

– Это ты некрасивая? – всплеснула руками Лёля. – Ещё какая красивая. – Она потянулась к торбе и достала из неё сумочку. – Это тебе, возьми.