Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

Сначала ничего не происходило. Затем крыса вдруг тихо пискнула, и в воздухе возникло дрожание, как в повредившемся в уме телевизоре. Мелькнула мокрая от дождя крыша перекошенной деревенской баньки, крытой толем, с налипшими иголками хвои и гниющими бусинами рябины. Потом возник почему-то украинский философ Григорий Саввич Сковорода, возник, весело подмигнул девушкам и тут же преобразился в грушу. По времени вся эта метаморфоза заняла мгновение, не более: оскаленные мелкие зубки, готовые схватить и ужалить, превратились во фруктовую плоть, обтянутую лоснящейся кожурой.

– Сорт «Рубиновая звезда», – сказала Медсестра Лёля. – Я такие видела в Красноярске на Всероссийской сельскохозяйственной выставке, ещё при советской власти. Нам один агроном рассказывал, что она продлевает жизнь, если её регулярно кушать. В ней есть такие специальные витамины, которые задерживают процессы старения.

– Темно, Лёля, давай отсюда пойдём. Вдруг здесь ещё какие-нибудь гадины водятся. – Машенька обвела взглядом пыльный мешок подвала.

– Сейчас уйдём, только сначала надо получить силу. Я не помню, нужно от неё откусить или просто приложиться ладонью.

– Пойдём ко мне, она же немытая, у меня помоем. После крысы в рот немытую неприятно брать.

– Не те крысы, которых мы едим, а те крысы, которые нас едят. Ну ладно, ладно, здесь есть не будем, возьмём с собой. Тебе я тоже советую запастись силой.

– Мне-то она зачем? Я и так сильная. По десять кило продуктов в двух руках через день таскаю. Нет, Лёля, эту силу оставь себе, чтобы лучше вылечить Ивана Васильевича.

– Этой силы, Машенька, и на меня, и на тебя, и на Ванечку твоего хватит, и ещё останется на пятерых таких, как мы с тобой, вместе взятые. Это не просто сила, это сила немереная.

– Хорошо, пусть будет немереная, только лучше мы отсюда уйдём, нехорошо мне как-то здесь, неуютно. Давление, наверное, скачет, или магнитная буря в атмосфере. Скорей забираем грушу и на третий этаж, ко мне.

Лёля с Машей одновременно протянули руки к волшебной груше и почувствовали, как их ладони сами липнут к прохладной кожице. Сила потекла по рукам, по жилочкам, по венам, по капиллярам. Груша таяла, убавляла в весе, девушки набирались силы. Они взяли «Рубиновую звезду» с пола, и две их сложенные в одну ладони превратились в летучий корабль, собравшийся в далёкое плавание. И только он по ровной волне нацелился на ворота гавани, как из-за ветхого железного мойдодыра, глядящего на них кровожадным взглядом, выскочила сухонькая старушка ростом в полтора стула.

Калерия бросилась прямо к груше, попыталась её схватить, но набранная сила разбега не дала ей остановиться вовремя. Рука ударила девушкам по ладоням, и, как мячик, «Рубиновая звезда» улетела в стенной пролом.

Первая опомнилась Лёля. Оттолкнув неизвестную старушонку деликатным ударом в лоб, она схватила за рукав Машеньку, пропихнула её в дыру и выбралась за Машенькой следом. Груши за стеной не было. Только в воздухе, как след фейерверка, умирали пузыри света. Они гасли, исчезая за дверью, выводящую на лестничную площадку.

– За мной! – скомандовала Медсестра Лёля, и Машенька, как адъютант за полковником, выскочила за ней сначала на лестницу, затем на улицу, на солнечный свет.

– Эй, эй, что ты делаешь! – успела крикнуть Медсестра Лёля, но было поздно. На противоположной стороне улицы несколько горластых подростков клюшками и обломками лыж гоняли по тротуару мяч. Лёля с Машей застыли на полдороге, наблюдая округлившимися глазами, как отбитая ловкой клюшкой чудо-груша «Рубиновая звезда» улетает за гребни крыш куда-то в направлении зоопарка.

Глава 10

День работников стеклотарной промышленности

Блики солнца бегали по бутылочному стеклу, наполняя пыльное помещение «Трёх покойников» праздничным, нерабочим духом. Впрочем, дух был и без того праздничный – в «Трёх покойниках» отмечали столетие приёмки стеклотары в России.

Приём тары по случаю юбилея сегодня не производился. На входе с Малого, на пузатом куске фанеры, вставленном в рамку филёнки вместо высаженного толпой дверного стекла, Глюкоза написал мелом: «Пункт закрыт. Прорвало канализацию».

На ящиках и на редких стульях в пункте сидел народ и отмечал свой профессиональный праздник. На стене, видимый отовсюду, висел плакат с изображением виновницы торжества – бутылки:

Бутылка была красивая, раскрашенная в бутылочный цвет. Нарисовал её компотовский сын Феликс Компотов-младший специально к празднику. Стрелочки и надписи на картинке сделал вместо сына отец.

Феликс Компотов-старший был уже изрядно набравшись, и поэтому его настроение менялось, как питерская погода. В описываемый нами момент главнокомандующий бутылочным фронтом пребывал в глубоком миноре.

– Раскурочу к чёртовой матери всю эту бутылочную шарашку, – барабанил он кулаком по ящику, – сделаю евроремонт и открою здесь залупарий. – Он обвёл трагическим взглядом галдящую вразнобой компанию и, не увидев сочувствующего лица, уронил голову на колени.

– Раньше праздновали не так, – пьяным голосом сказал Жмаев, тот самый престарелый сапожных дел мастер, таскавший приёмщикам сапожные гвозди в обмен на недорогие плодово-ягодные сорта портвейна. – Раньше весело было, когда ваш день отмечали.

– Когда раньше-то? При Сталине, что ли? – спросил Пучков, представитель коллектива приёмщиков из пункта на 15-й линии.

– Хотя бы и при Сталине, – ответил ему сапожник. – А не при Сталине, так при Николае Втором.

– Ну и как его тогда отмечали? Нажирались как-нибудь по-особенному? – спросил кто-то из почётных гостей.

– Нажирались – это потом. Сначала проводили всякие интересные мероприятия. Катали с горки бутылки – чья дальше укатится, тот и выиграл. На столб лазали – специально наверху сетку с бутылками на гвоздь вешали, как награду. Хороводы водили. А ещё такой вот обычай был – когда бутылочку бросали через плечо. Если, значит, не разобьётся, то и жить тебе, получается, дольше всех, ну а ежели – тогось, разобьётся, тогда уже считали осколочки: сколько тех осколочков набиралось, столько лет тебе и небо коптить.

Жмаев посмотрел на Пучкова и загадочно тому подмигнул.

– Беру за фук. – И сапожник молниеносным движением выхватил из-под носа у представителя коллектива приёмщиков пункта на 15-й линии недопитый стакан, выпил его стремительно и продолжил как ни в чём не бывало: – Бутылочку-то и в гроб всегда человеку клали в прежние времена. Чтобы на том свете, значит, было кому проставиться. Ежели, к примеру, тебе в ад направление выписали, так ты Петру – или кто у них там при воротах-то? – сунешь тишком бутылку, он тебе моментально ад на рай в бумажке и переправит.

– Фигня, – сказал кто-то из почётных гостей. – Фараоны, те вон тоже в гроб с бутылкой ложились, а толку. Лежат теперь, запакованные в своих каменных саркофагах, только