Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

– Что за баба? – поинтересовалась Калерия.

– Я же говорю, одна медсестра, не то Люда, не то Люся, не помню.

– Может, Зоя? Та, что давала стоя? – пошутил Колька.

– Да иди ты со своей Зоей. Не Зоя она была, а Люся. Или Люда. Халат на ней был ещё такой синий. Или зелёный. И пуговица на халате болталась, вторая сверху. Как сейчас помню, на серенькой такой тонкой ниточке…

– Вспоминай, Доцент, вспоминай, – подталкивала его Калерия. – Вспомнишь – получишь свои пени за койко-место.

– Да вспоминаю я, вспоминаю. Вспомнить только ничего не могу. Наверное, это после брандспойта и пескоструя.

– Ты вот что, – снова вмешался Колька из 30-й квартиры. – Ты что-нибудь в ИНЕБОЛе пил?

– Было дело, – честно сказал Доцент. – Как же там без питья-то? Это же больница, там без питья нельзя. Там микробы, бактерии, инфузории…

– Тогда просто. – Колька потёр ладони и, радостный, повернулся к Калерии: – Есть проверенный способ, как вспомнить, когда забыл. Надо пить то же самое, что он пил в ИНЕБОЛе, но в обратном порядке. – Он уже говорил Доценту: – Начал ты, допустим, с «Зубровки», а кончил огуречным лосьоном – правильно?

– Правильно, – кивнул Алик. – А ты почём знаешь?

– Так ты ж всегда, когда начинаешь с «Зубровки», кончаешь огуречным лосьоном…

– Нет уж! – стукнула Калерия своим маленьким кулачком по столу, понимая, куда клонится дело. – Ну вас, алкашей, на фиг. Нажрётесь, а потом не то что имя этой девицы, самих себя не сможете вспомнить. Есть способ другой. Раздевайся.

– То есть как это – «раздевайся»? – удивлённо спросил Доцент.

– Снимай одежду, а потом наденешь её снова, только вывернутую наизнанку. Сразу всё и вспомнишь.

Уже через полчаса Машенькины адрес и телефон, записанные нетвёрдым почерком обретшего вдруг память Доцента, лежали перед Калерией на столе.

– Значит, так, – сказала Калерия. – Ты, – тыкнула она Кольке из 30-й квартиры в грудь, – отрядишь Компотова или этого, как там его, Глюкозу к этой, как там её… – Калерия заглянула в бумажку. – К медсестре Марии. А лучше сразу обоих – и Компотова, и Глюкозу. Если Ванечка у неё, пусть хватают и волокут… – На секунду она задумалась. – Скажем, в этот ваш… в «Три покойника»?.. на бутылочный пункт, короче. Ты, Доцент, временно будешь вести наблюдение за сибирячкой. Всё. – Калерия встала. – Совещание окончено. Расходитесь по одному, с интервалом в десять минут. В следующий раз место сбора будет другое. И так уже все по лестнице только и говорят, что у меня здесь тайный притон. Что все окрестные алкаши гнездо у меня свили. Что я спирт водой разбавляю и торгую в розлив. Ваших мне образин мало, не хватает ещё ментовских. Что сидите? Или не слышали? Змей-раззмей, а ну быстро на выход по одному!

Глава 9

Поход за волшебной грушей

Жила на свете девушка Машенька. Были у неё муж и двое детей. И так в её жизни вышло, что влюбилась она в нового человека. То есть Машенька пока ещё представляла смутно, что она его полюбила, но что-то в её сердце пощипывало, намекая на родившуюся любовь. Звали этого нового человека Ванечка, Иван Васильевич Вепсаревич.

День был ясный, и над Смоленским кладбищем плавали облака и птицы. Машенька свернула с аллеи и по тесной дорожке между крестами направилась к невзрачной часовенке. Отступила с дорожки за куст рябины, пропустила задыхающуюся бабку и медленно пошагала дальше. В часовне она пробыла минуту, ровно столько, чтобы купить заговорённые свечи. Про свечи она слышала от подруги – та, когда болел её муж, покупала у Ксении Блаженной несколько трёхрублёвых свечечек и ставила их Пантелеймону-целителю. Подруга говорила, что помогает.

Машенька со свечами в сумке прошмыгнула мимо Смоленской церкви, косым взглядом зацепившись за колокольню и за кроны кладбищенских тополей. Отвела глаза от крестов и скоро уже была за оградой. Кладбищенские церкви Машенька не любила – а почему, не понимала сама. Что-то в них было жуткое, пахло сырой землёй, и запах сырой земли не заглушали ни свечи, ни ладан батюшек.

Машенька свернула на Малый, после ехала на неторопливом троллейбусе и думала о вещах простых. Как сейчас она минует свору блаженных князь-владимирских побирушек, тихонько войдёт в собор, тихонько поставит свечи, покрестится неумело за бедного Ванечку Вепсаревича, чтобы бедный Ванечка Вепсаревич избавился от своих болячек и поскорее выписался на волю. Ну а после, уже на воле, она как-нибудь придумает повод, чтобы Машенька и Ванечка встретились, а там уж что получится, то получится.

Она вышла на остановке против собора, перешла улицу и направилась к церковной ограде. Зачем-то остановилась возле ворот и увидела на доске объявление: «Граждане прихожане! Просьба свечи, купленные в других храмах, у нас не ставить – они не угодны Богу».

Руки у Машеньки опустились. Она стояла и не знала, что делать.

* * *

«Значит, Иван Васильевич не в больнице». Зажатая в руке паутинка вела Лёлю по петербургским улицам и становилась горячее и горячее. Когда автобус переехал Неву, жар сделался почти нестерпимым, и Лёля подула на свой кулак, в котором зажимала находку. На остановке возле большого собора паутинка уже чуть не светилась, и Лёля сообразила – ей пора выходить. Сердце стучало гулко, когда она шла к собору, но в нескольких шагах от ограды неожиданно успокоилось. Паутинка выстрелила последним теплом в ладонь и успокоилась тоже. Перед Лёлей стояла девушка с растерянным и очень грустным лицом.

– Здравствуйте, – сказала ей Лёля, – я – Медсестра Лёля.

– Маша, – улыбнулась ей Машенька, но улыбка получилась натужной, непохожей на Машенькину улыбку. Машенька задумалась на мгновение и поправилась: – Медсестра Мария.

Что-то в подошедшей к ней девушке было притягательное и сильное, и сила эта была тёплой и мягкой, как мамины поцелуи в детстве.

– Я хотела свечку поставить, а здесь нельзя, – пожаловалась Машенька Лёле. – А на кладбище в церкви я не хочу – там ставишь за здравие, а кажется – за упокой. Вот теперь не знаю, что делать.

– Очень просто, – сказала Лёля. – Вы ведь за здравие Ивана Васильевича свечку хотите поставить?

– Да, – удивилась Машенька.

– Одними свечками Ивана Васильевича не вылечишь. Но свечки нам пригодятся тоже. Вы где живёте?

– Рядом, – сказала Машенька, – угол Съезжинской и Большой Пушкарской. Только я сейчас домой не пойду, у нас в подъезде… ну, в общем, крыса. Она, вообще-то, живёт в подвале, но днём, когда все работают, выходит из подвала на лестницу. Я боюсь…

– Крыса, – сказала Лёля и рассмеялась. – Отлично, пусть будет крыса. С крысой легче, чем с тигром или