Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

– Да, курю.

– Давайте посидим на скамейке, вон там, в садике. Вы покурите, а я вам кое-что расскажу. Ну а после пойдём разбираться с крысой.

* * *

Дверь в подвал была на запоре. Лёля змейкой, запечатанной в перстеньке, приложилась к замочной скважине, дужка звякнула и слетела с ригеля. Первой Лёля, следом Машенька – боязливо, – девушки спустились в подвал. Узкий луч Лёлиного фонарика выхватил из пустого мрака смолёную обвязку трубы и ржавый с выбоинами кирпич за ней. В стене у пола, как раз под трубой, мрак был гуще, и оттуда тёк грязный воздух. Лёля сделала Маше знак и показала на дыру под трубой.

– Там, – сказала она чуть слышно. – Я полезу, а ты оставайся здесь.

– Я боюсь. – Машенька вздрогнула и вплотную прижалась к Лёле. – Она выскочит – я умру от разрыва сердца.

– Хорошо, только дырка тесная, не под твою фигуру.

– Главное, чтобы голова пролезла. Остальное мягкое, как-нибудь протащу.

Дыра их пропустила обеих, с трудом – Машеньку, а Лёлю легко. Место, где они оказались, было чем-то вроде хранилища всякого ненужного хлама. Лёля с Машей отыскали угол почище и примостились на нешироком выступе, постелив на кирпич газету. Но перед тем как вот так устроиться, Лёля вынула из заплечной торбы переплёт от сочинения Степана Колосова «Жизнь некоторого мужа и перевоз куриозной души его через Стикс реку» и бросила кожаную приманку в пыль возле ног.

Пять минут они провели в молчании. Затем Машенька негромко чихнула, прикрывая ладонью рот.

– Это к счастью, – сказала Лёля, и Машенька тогда чихнула ещё.

– Я до ИНЕБОЛа в Первом меде работала, на хирургии, сестрой-анестезисткой. Так был у нас случай, мы одного эфиопа оперировали. Что-то простое, вроде язвы двенадцатиперстной кишки. Наши хирурги за десять минут такие операции проводят, а когда под этим делом, так вообще минуты за три. Насобачились. Ну так вот. Режет наш Терентьич эфиопу брюшину, скальпелем чик-чирик, а оттуда, когда он брюхо-то эфиопу взрезал, как попёрли синие пузыри, а внутри, в пузырях-то этих, ногти, волосы, шкурки сморщенные, щетина… Ну, Терентьич наш, как Чапай в кино, скальпелем, как шашечкой, хресь да хресь, в смысле по пузырям по этим. А они, ты ни за что не поверишь, пыхают в нас лиловым дымом и будто бы пропадают в воздухе. Колдун, короче, этот эфиоп был, сын какого-то царя эфиопского. А у нас здесь в аспирантуре учился на адвоката.

– Знала я таких эфиопов, – шёпотом сказала ей Лёля. – У нас в Сибири есть посёлок Зюльзя, это под Нер-городом, который на Нерчи, там ещё Тэкер и Окимань рядом, может, слыхала? Так там, в Зюльзе, целая семья их жила, правда эти были не эфиопы, а какие-то йоруба из Нигерии, их ещё во время дружбы народов зачем-то в Сибирь пустили. Так они, эти йоруба, когда кто-нибудь из их родни заболеет, превращались в таких ма-а-аленьких муравьёв, залезали через ноздри больному во внутренности и там ползали, причину болезни искали. Как причину эту найдут, так сразу её съедают, и больной уже здоровый, а не больной. У них ещё когда кто-нибудь умирал, то головы хоронили отдельно, через год после туловища, в ту же могилу клали. Студень они варили хороший, йоруба эти, и вообще люди были хорошие, приветливые, не то что столичные оглоеды.

Помолчали, прошла минута, кровь стучала у обеих в висках.

– Странно, – сказала Машенька, – крысу ловим на козлиную кожу, как плотвицу на червяка.

– Ну, козёл вообще животное странное. У нас в Сибири тот, кто живёт богато, обязательно козла на дворе держит, чтобы другого рогатого от двора отпугнуть. Ведь другой рогатый если на двор повадится, то ни скотине, ни хозяевам, ни детям хозяйским – житья никому не даст. Козёл для того и служит, чтоб козлиным своим обличьем сбивать с толку настоящую нечисть. У рогатых-то дружбы нету, они друг дружку на дух не переносят.

– Меня соседка по старой коммуналке учила, что материться надо, если что-нибудь такое увидишь. У неё в зеркале, как суббота, бывший муж её, покойничек, появлялся. В шляпе, в галстуке, зуб золотой во рту. Смотрит на неё из зеркала и подмигивает. Чего только она поначалу не делала – и крестилась, и свечками в него церковными тыкала, и в рожу ему плевала. А он плевок платочком аккуратненько так сотрёт, подмигнёт и говорит каждый раз: «У тебя, – говорит, – простынь белая есть? Так бойся, – говорит, – этой белой простыни, она тебя сегодня ночью задушит». Достало, в общем, это её вконец, и однажды она его так обложила матом, что сама себе удивлялась, откуда у неё столько слов-то в запасе было. Но после этого случая муж её в зеркале больше не появлялся.

Лёля было открыла рот, чтобы поведать непосвящённой Машеньке о чудесной силе матерных выражений, как внезапно напрягла слух, а палец приложила к губам.

– Тихо, – сказала Лёля.

И только она это сказала, как откуда-то из шевелящейся темноты, из-под груды старинных веников и превратившихся в прах мочалок, вылезла огромная крыса.

Крыса повела носом, нервно и тяжело задышала и вышла на открытое место.

Машенька, как её увидела, сидела ни жива ни мертва и только хватала ртом загустевший подвальный воздух. Лёля, наоборот, напряглась и беззвучно шевелила губами – не то молилась своим диким богам, не то прощалась с молодой жизнью.

Крыса посмотрела на Машу и подмигнула ей красным глазом. Машенька перестала дышать, чувствуя, что сейчас не выдержит. Крыса стала набухать и расти, от её раздувшейся плоти волнами исходила ненависть. Лёля наклонилась вперёд, готовая отразить атаку.

«Ненавижу-старых-козлов-вонючих!» – закрутилась в мозгу у хищника простая, как гильотина, мысль, мгновенно материализовалась в воздухе и ударила по ушам девушек колючей картечью чертополоха.

С диким писком крыса бросилась на кожаный переплёт, вцепилась в него яростными зубами и стала рвать, рвать и метать и снова рвать и метать козлину.

Действовать надо было мгновенно, пока что-то от переплёта ещё осталось, иначе злобный подвальный хищник с козлиной кожи перейдёт на людей. И Лёля, недолго думая, применила старинный способ, известный в шаманской практике как «скорое шаманское заябари».

– Крыса – крыша – Грыша – груша, – скороговоркой отбарабанила Медсестра Лёля и подумала: а вдруг ничего не выйдет? Она нарушила чистоту опыта, ведь для успешной трансформации сущностей при помощи перемены имени выбирались лишь имена существительные и исключались имена собственные. Она же в спешке ввела в цепочку какого-то непонятного Гришу, произнесённого плюс к тому с подозрительным кавказским акцентом, то есть круто отступила от правил. Лёля щёлкала