Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

– Саша не пьёт, – строго предупредил публику Витька, ловко перехватывая стакан, протянутый Маузеру Глюкозой. Затем он вынул трёхрублёвую зажигалку, продезинфицировал в пламени край стакана и шумно выпил.

– Как это? – заскрипел ящиком сражённый подобной новостью наповал Глюкоза. – Вообще не пьёт?

– Раньше пил, теперь – нет, – сказал Маузер. И добавил: – Чисто концептуальный акт.

– А-а-а, – протянул Глюкоза. – Я думал, печень, там, селезёнка.

– Он в Лондоне, когда в гостинице поселился, вывесил на двери табличку: «Здесь пьёт русский поэт Александр Маузер». – Сказав это, Витя, тоже русский поэт, вытащил из портфеля водку и оранжевую связку сосисок. – И не выходил из номера до самого самолёта. А в Париже, в гостинице, он всех мраморных негров на лестнице вниз в вестибюль скинул.

– Чисто концептуальный акт, – кивнул, подтверждая, Маузер.

– Я тоже, когда в Ригу в командировку ездил, трое суток пил не переставая, – радостно сообщил Глюкоза. – Так жена мне два рулона туалетной бумаги в чемодан положила. Главное, непонятно – зачем.

Феликс Компотов-старший вяло трогал клыкастым зубом вяленого кальмара. Он вполуха внимал рассказам, но лишь дело коснулось вопросов пьянства, сразу же включился в дискуссию.

– Лично я считаю, – сказал он тоном непререкаемым и колючим, – что пора начинать постепенное свёртывание выпуска водки, вводя в дело вместо неё такие источники дохода, как телевидение и кино. Мой Федька во втором классе после фильма «Старик Хоттабыч» стихи сочинил:

В пещере далёкой живёт одиноко

Зелёный колдун Алкоголь:

То он одурманил, то он, упоитель,

Рабочего путь не на правый повёл.

– Есениным будет, если по правильной дорожке пойдёт, как папа, – сказал Жмаев, сапожник.

– А ещё мы с ним когда вместе задачки по математике решаем, то выбираем не про какую-нибудь трубу, из которой что-то там втекает и вытекает, а выбираем задачи правильные, чтобы в задаче была мораль. Вот, к примеру, такая. В России с тысяча девятьсот девяностого по тысяча девятьсот девяносто пятый год ежегодно умирало от пьянства шесть тысяч четыреста сорок шесть человек. За то же время двадцать пять тысяч шестьсот шестьдесят пять человек погибло жертвами преступлений. Во сколько раз число людей, убиваемых алкоголем, больше числа людей, ставших жертвой преступников?

– Лобачевским будет, если по правильной дорожке пойдёт, как папа, – сказал Жмаев, сапожник. – Ты возьми, к примеру, меня, – добавил он, выпивая и не закусывая. – Поставь меня министром алкогольной промышленности, я бы первым делом что сделал? Я бы первым делом стал пробки на бутылках закупоривать таким манером, чтобы хрен кто смог на улице бутылку открыть. Только дома, только на глазах у семьи и, конечно, с помощью специальных приспособлений. А ещё я бы горлышко на бутылке сделал такое узкое, чтоб, опять же, трудно было из неё водяру сосать.

– Вкусно, дёшево, питательно – пейте водку обязательно! – с кривой ухмылочкой продекламировал вдруг Глюкоза. – Не с водкой надо бороться, а с кефиром! Кефир – вот главное зло. С его помощью в стране уже много лет совершается преступное алкопрограммирование детей. Академика Углова читать надо! У него вся правда про кефир сказана.

– Бороться надо не с этим. – Маузер спокойным движением убрал со лба смоляную прядь. – Бороться надо с богатыми и с теми, кто лижет богатым жопу, с их шестёрками и прихлебателями. Все они работают на капитализм в его поздней стадии. Я их всех ненавижу, включая разжиревших на разбазаривании страны демократов.

– Вешать гадов! – сказал Глюкоза и выпил стоя, ни с кем не чокаясь – видно, за упокой.

– Нет, не вешать, – ответил Маузер. – Во-первых, всю эту сволочь не перевешаешь. Во-вторых, экстремальные методы вызывают соответствующие ответные меры. На террор власти отвечают террором. А нас мало, и мы лучшие. Уничтожат нас – кто останется? Та же сволочь и останется в результате. Власть нужно раздражать, а не угрожать власти. Надо ей сопротивляться культурно. Я разработал пятьдесят четыре технологии культурного сопротивления власти в эпоху позднего капитализма. Технологии простые, они доступны каждому. Это обквакиванье, облюлюкиванье, обкукарекиванье, забрасывание яйцами и вообще всяческое обсерание противника, как это делали когда-то театральные клакеры. При этом важно, чтобы ваше концептуальное кваканье не переходило из области неприятных, раздражающих звуков в область эстетики. Обквакиванье должно вызывать гнев и ненависть тех, кого вы обквакиваете. Каждое последующее кваканье должно быть опаснее и агрессивнее предыдущего. Понятно?

– Понятно, – сказал Глюкоза. – А есть среди этих твоих пятидесяти четырёх способов такой, как насрать в ботинок?

– Есть. Технология номер пятнадцать.

– А перделка с дистанционным управлением есть?

– Перделки нет, пержу я обычно в рупор.

– Можно, я почитаю, – сказал Витя, тоже поэт. – В тему, – добавил он и начал нервно, не дожидаясь согласия окружающих:

Нравы ужесточились,

а зубы уже сточились…

Он вдруг резко оборвал чтение и потянулся к едва пригубленному стакану.

– Поэт должен жить хорошо, – хмуро произнёс он. – Идеальное государство поэтов и вообще людей творческих – это когда у тебя «ягуар» последней модели, личный шофёр, коньяк, красивая женщина…

– Витя, заткнись, пожалуйста, пока бутылкой по лбу не отоварили, – не дал ему домечтать Маузер. – Мир должен быть полуголодным, только это состояние обеспечивает творческую активность.

– Слушай, а не твои орлы протаскивали через Думу законопроект о минимальной потребительской корзине? – спросил Маузера Феликс Компотов-старший, услышав фразу про полуголодный мир. – Мы с мужиками охреневали, когда читали. По нему любой российский мужчина должен обходиться пятью парами трусов в течение двух лет, одной майкой – в год, одним свитером – в пять лет, одними брюками – в четыре года, четырьмя парами ботинок – в пять лет, а верхнюю одежду менять в девять лет раз. Женщине же необходимы пять пар трусов и шесть колготок на два года, два бюстгальтера на три года, одна юбка и одно платье на пять лет.

– Не понимаю, при чём тут это? Жирным можно быть как меняя каждый день по паре ботинок, так и нося весь год единственные трусы. «Жирный» – это состояние, а не форма. Я хочу организовать общественное движение «Идущие на» – движение против литературы для жирных. Против всяких там Марининых, Тополей и Незнанских, Аксёновых, Сорокиных, Ерофеевых… Все они отожрались на читательском интересе, профессионально засерают людям мозги, уводят их с дороги борьбы в гнилое болото конформизма. Мы их книги будем жечь на кострах на всех площадях страны.

Витя слушал его внимательно, потом сказал:

– Я – Ивано́в, натуральный русский, из самых простых Ива́нов. Не из тех, которые с ударением на втором слоге, все эти занудствующие интеллигенты с «Явлениями Христа народу»,