Газлайтер - Григорий Володин

— В бою правильно… — выдыхает Грандбомж.

— Может быть, да только бой уже прошел, — я отворачиваюсь и иду искать оброненное зеркало. А еще куда-то посреди боя я воткнул эфирный меч. Его тоже надо прихватить, а то Цезарь там на днях издаст приказ о льготах для иностранцев, надо бы его поощрить.

Кровавый щуп Грандбомжа подхватывает с земли зеркало и протягивает мне.

— Убей… убей…– Грандбомж, зараза, уже ползет за мной и хрипит. Одна и та же фраза, как заевшая пластинка.

Я молча беру зеркало, в то время как другой кровавый щуп подает мне эфирный меч Цезаря.

— Убей…– Грандбомж с земли умоляюще заглядывает мне в лицо.

Оборачиваюсь к Беру, который как окунь выпучил на нас глаза.

— Полетели, кузен.

Он только кивает — и мы взлетаем, расправив крылья. Высота, рывок, вперёд. Над крышами, над деревьями — курс на Центральную площадь.

Но не успеваем как следует оторваться, как за спиной — хлопок, всплеск кровавой магии. Оборачиваюсь и чертыхаюсь.

— Вот же привязался!

Лохматый Грандбомж летит за нами. Из спины у него, как у мутанта, вырастают крылья — алые, глянцевые, пульсирующие, как будто сами состоят из текущей крови. Взмывает вверх, шатается на ветру. Сил у него ни хрена нет, но помереть от истощения он почему-то не способен. Видимо, его организм на автомате выкачивает ману из окружающей среды.

Снижаемся. Определяю точку посадки — краешек площади, где уже видны белокрылые гвардейцы. Форма — цвета дома Димиреля. Там и Габриэлла, и Ангел. Они в боевом режиме организуют оборону против застрявшего в роще Спрута.

Приземлившись первым, тут же командую:

— Лорд Ангел, со зверем лучше не сражайтесь вплотную. Только сдерживайте Спрута громобоями и эвакуируйте жителей.

Габриэлла, радостно улыбнувшись, откликается сразу:

— Да! Так и делаем, Ваше Величество!

За моей спиной раздается тяжёлый шлёпок. Все разворачиваются на звук. Грандбомж, бледный как смерть, едва стоит. Покачивая алыми кровяными крыльями, он трясет меня за край рубашки и стонет:

— Убей… прошу…

Габриэлла и Ангел одновременно округляют глаза и, кажется, пугаются.

— У него кровавые крылья⁈ — восклицает Ангел.

— Да прицепился один бродяга, — отвечаю раздраженно. — Всё просит, чтоб я его убил. Назойливый тип.

— Нет, король Данила — хмурится Габриэлла. — Это не обычный бродяга. Это же…

— Не делай поспешных выводов, Габри, — одергивает Ангел сестру. — Возможно, всего лишь подражатель.

Златокрылая леди бросает взгляд на ближайшего гвардейца:

— Просканируй его. Быстро.

Тот послушно сосредотачивает взгляд на Грандбомже и тут же бледнеет. Вся кровь от лица отхлынула. Гвардеец отступает на шаг, шепчет:

— Миледи, это Грандмастер крови…

— Это никакой не подражатель, — Габриэлла поворачивается ко мне. — Почему это существо просит тебя убить его, король Данила?

Пожимаю плечами. Всё просто:

— Без понятия. Сначала я ему накостылял, а теперь он просит убить его.

— Ты победил Принца Кровавой Луны⁈ — спрашивает Ангел. Говорит с таким выражением, будто я только что убил мифического дракона. А Габриэлла вообще нижнюю челюсть уронила, что совсем не красит леди.

Я поворачиваюсь к лохматому Грандбомжу:

— Так ты — принц?

Он не отвечает. Только снова хрипит:

— Убей…

— Что ты залаял, — бросаю я устало. — У меня, между прочим, теневой Спрут по городу ползает… Кстати, хм. Вот ты сейчас этого Спрута своими щупальцами схватишь — я тогда, может, и подумаю тебя убивать.

— Убьешь? — Грандбомж, счастливый как ребенок, тут же крутит головой в поисках Спрута.

Глава 14

Дворец Цезаря на Палатинском холме, Рим

Цезарь стоит у высокого, уходящего к самому потолку окна. Сквозь стекло в зал льётся густой, вязкий золотистый свет заката.

— Ну? — произносит он, не оборачиваясь. — Что с приказом по льготам?

Только что вошедший советник переминается с ноги на ногу, словно пол под ним внезапно стал слишком горячим, и при этом он нервно перебирает пальцами край папки с бумагами.

— Приказ издан еще утром, Ваше Императорское Величество, — докладывает он.

Цезарь поворачивает голову на пол-оборота.

— И где тогда мой меч? — в голосе уже звенит раздражение. — Я проверял оружейную только что! Футляр под эфирный меч пуст!

Советник моргает, явно не понимая, о чём идёт речь, и на глазах бледнеет, будто из него выкачали всю кровь.

— Меч?.. Простите… я… не понимаю…

— Что сказали иностранцы насчёт льгот? — резко перебивает его Цезарь, сужая глаза.

— Ничего. Они же не знают, — отвечает тот, и в голосе звучит робкая попытка оправдаться.

— Как это — не знают? — Цезарь разворачивается полностью, и теперь его взгляд буквально прожигает собеседника. — Вы сообщили Филиновым о том, что их винодельни теперь могут получать налоговые льготы?

— Нет, конечно, — торопливо замотал головой советник, едва не выронив из рук бумаги. — А вдруг они воспользуются этими льготами? Тогда казна получит меньше денег…

Цезарь резко подаётся вперёд, голос взрывается гневом, словно разряд грома обрушился прямо в зале:

— Ты дебил⁈ А нахрена, по-твоему, я подписывал этот приказ, если не хотел, чтобы он дошёл до иноземцев⁈ Немедленно сообщи Филиновым, что их Ланг освобождён от поборов… вернее, от налогов в казну. Сию же минуту! Пошёл! Иначе казню!

Советник кивает и почти бегом вылетает из зала, оставляя за собой лишь эхо торопливых шагов, гулко разносящееся по мраморным сводам.

* * *

Поместье Вещих-Филиновых, Москва

Гришка явился в гости к Вещим-Филиновым с вполне определённым намерением — он рассчитывал застать хозяина дома, пожать руку, сказать несколько тёплых слов да обнять своего друга. В гостиной его встретила Камила, сидевшая за небольшим столиком с чашкой чая. Лёгкий пар от напитка тонкой струйкой поднимался кверху, а сама она, как всегда, выглядела безупречно. Брюнетка не просто сохранила, а словно приумножила свою красоту со школьных лет — те же чёткие черты лица, та же плавная и гармоничная линия плеч и та же элегантная, слегка насмешливая улыбка, способная вызвать в сердце казаха обжигающе-острую истому. Однако Гришка был человеком твёрдых принципов и крепких устоев. Он не только не позволял себе ни малейшей вольности, но и старался поменьше глазеть на «королеву школы». Данила был для него не просто лучшим другом, а человеком, с которым его связывали годы доверия и общих дел, и, хотя ревнивцем