Фантастика 2026-128 - Андрей Схемов

Встанем! — рявкнул я, вкладывая в этот призыв всю свою командирскую, стальную волю. Приказ, не терпящий возражений. — И бьётся сильнее в груди наша вечная память… Между нами!

В первом ряду медленно, тяжело опираясь на трость, поднялся тот самый седой фронтовик без левой руки. Он вытянулся по стойке смирно, подняв подбородок. За ним, скрипя старыми суставами, начали подниматься его товарищи. Звеня орденами и медалями, они вставали один за другим.

— Встанем… Герои России останутся в наших сердцах до конца…

Поднялась Светочка. Поднялся участковый Сидорчук, стоявший в проходе, и снял фуражку, прижав ее к груди. Задвигалась, зашуршала одеждами галерка. Молодежь, хулиганы, ПТУшники — все поднимались со своих мест. Никто не остался сидеть. Даже перепуганный партийный функционер в первом ряду, забыв про субординацию, неуверенно встал, глядя на стоящих рядом ветеранов.

Зал стоял. Весь, до последнего человека.

Я пел, закрыв глаза, чувствуя, как по щекам текут злые, соленые слезы. Я вспоминал своих пацанов, оставшихся на перевале в девяносто пятом. Вспоминал вертолеты, уходящие в свинцовое небо Афгана. И я пел для них. И для этих седых мужиков, стоящих передо мной.

Когда затихла последняя, протяжная нота, в зале не было аплодисментов. Была абсолютная, глухая, святая тишина. Слышны были только приглушенные женские всхлипывания да тяжелое, надсадное дыхание стариков.

Я молча поклонился. Развернулся и ушел за кулисы.

И только тогда, когда я скрылся из вида, зал взорвался. Это был даже не гром. Это был обвал, цунами, шквал оваций, свиста, криков «Браво!» и «Спасибо!». Здание Дома культуры содрогалось от этого рева.

За кулисами пахло пылью и потом. Я прислонился спиной к прохладной кирпичной стене, пытаясь восстановить дыхание. Руки слегка дрожали. Адреналиновый откат давал о себе знать.

Шуруп и Давид подошли ко мне молча. В глазах пацанов был неподдельный трепет. Они понимали, что сегодня мы сделали нечто большее, чем просто отыграли концерт. Мы сломали время.

Вдруг из-за кулис, расталкивая технический персонал, вылетел Игорь Вельтищев. Наш непотопляемый комсорг. Лицо его было красным, галстук сбился набок, глаза горели лихорадочным, безумным огнем.

Он подлетел ко мне, тяжело дыша.

— Гена… Мордов… Это… это что было⁈ — он схватил меня за локоть, но тут же отдернул руку под моим тяжелым взглядом. — Это же гениально! Ты понимаешь, что ты сделал⁈ Весь президиум райкома, первый секретарь… они плакали! Они стоя хлопали!

Игорек судорожно шарил по карманам в поисках сигарет, но руки его тряслись.

— Слова… Гена, мне нужны тексты этих песен! Срочно! Завтра же утром они должны лежать у меня на столе! Мы отправим их в обком, в ЦК комсомола! Это же прорыв в патриотическом воспитании молодежи! Мы будем первыми! Ты понимаешь, какая это слава⁈

Я смотрел на этого скользкого, извивающегося карьериста, который еще недавно пытался писать на меня доносы и шантажировал Светочкой. Он понял, что на этой волне можно въехать прямо в номенклатурный рай. И ради этого он был готов забыть все обиды и целовать мне ботинки.

Я медленно отлепился от стены. Достал из кармана пачку «Родопи», неторопливо прикурил.

— Успокойся, Игорь Ростиславович. Дыши ровно, а то инфаркт хватит, — мой голос был ровным, насмешливым. — Тексты будут. Я лично тебе их напечатаю.

Я протянул ему руку:

— Мы же с тобой делаем одно общее дело, Игорек. Строим светлое будущее. Укрепляем патриотизм. Зачем нам старые счеты? Мир?

Вельтищев замер. Он посмотрел на мою протянутую руку, потом на мое лицо. Он всё понял. Он понял, что я предлагаю ему пакт о ненападении. Я даю ему славу и тексты, на которых он сделает карьеру, а взамен он становится моим верным, карманным чиновником на самом верху.

Его лицо расплылось в широчайшей, благодарной улыбке. Он обеими руками схватил мою ладонь и горячо, с чувством потряс ее.

— Мир, Гена! Конечно, мир! Ты настоящий товарищ! Мы с тобой такие горы свернем…

— Свернем, — я жестко высвободил руку. — А теперь иди к начальству, Игорек. Успокаивай их. А мне нужно отдохнуть.

Еще одна ступенька в карьерной лестнице была успешно преодолена. Мои тылы в партийном аппарате стали железобетонными. Игорек теперь будет молиться на меня, охраняя мои секреты лучше любого сейфа.

Через час официальная часть закончилась, ветераны разъехались по домам, и в фойе ДК грянула дискотека.

Стулья отодвинули к стенам. Из массивных колонок ударила зажигательная, беззаботная музыка шестидесятых. Мелодии, под которые отплясывали твист и рок-н-ролл, несмотря на комсомольские запреты. Зал наполнился смехом, стуком каблуков и шелестом платьев.

Я стоял у колонны, попивая прохладный лимонад, и наблюдал за этим праздником жизни.

— Геночка!

Теплые руки обвили мою шею сзади. Знакомый запах земляничного мыла и морозной свежести ударил в голову. Я обернулся и подхватил Светочку на руки.

Она была ослепительна. Лицо раскраснелось, глаза блестели от гордости и восторга.

— Ты был невероятен… — прошептала она мне на ухо, прижимаясь всем телом. — Когда ты пел про то, чтобы встали… У меня мурашки по коже бежали. Я так тобой горжусь, мой хороший!

Я мягко поставил ее на ноги и усмехнулся.

— Брось, Светик. Я просто спел то, что нужно было спеть. Пойдем лучше потанцуем. А то я уже забыл, как ноги передвигать.

Мы вышли в центр зала. Я не был танцором диско. В своей прошлой жизни мои танцы ограничивались вальсом на офицерских балах да полупьяными плясками под магнитофон на свадьбах сослуживцев. Но здесь, в теле восемнадцатилетнего парня, ноги сами поймали ритм.

Я танцевал как умел. Просто, по-мужски, без лишних выкрутасов и пижонских пассов ногами. Вел партнершу уверенно, крепко прижимая ее к себе. Света смеялась, кружилась в моих руках, ее юбка колоколом взлетала в воздух. Мне было так легко и спокойно на душе, как не было, наверное, лет сорок.

Краем глаза я отмечал ребят из своей команды.

Шуруп, скинув пиджак и оставшись в рубашке, залихватски выплясывал твист со своей пышнотелой Люсей. Он крутил ее так, что казалось, они сейчас взлетят. Люся визжала от восторга, а Витька сиял, как начищенный пятак. Кабан с Миханом скромно жались у стеночки, попивая газировку и снисходительно поглядывая на местную шпану, которая, завидя их красные повязки, старалась обходить эту часть зала десятой дорогой.

Мой взгляд скользнул дальше и зацепился за знакомую фигуру у дальнего выхода.

Марина Александровна. Наша восторженная преподавательница обществоведения.

Я ведь велел ей уехать из города, когда запахло жареным с КГБ. А она, видимо, вернулась. Ну что же,