Фантастика 2026-128 - Андрей Схемов

— На следующей неделе! Колонный зал Дома Союзов! Закрытый съезд передовиков профсоюзного движения и комсомольского актива! Там будет вся номенклатура! Министры, секретари ЦК! И я… я пробил выступление вашей группы!

Он торжествующе уставился на меня, ожидая, что я сейчас подпрыгну до потолка и брошусь долбить его в десны.

— Вы будете закрывать неофициальную часть! — продолжал вещать Игорек. — Минут на пятнадцать. Но, Гена! Это же Колонный зал! Акустика, элита! Только, умоляю, никаких твоих философских диверсий. Сыграйте что-нибудь бодрое. Про БАМ, про стройки. Вы же можете!

Я откинулся на спинку кресла. Мой мозг, натасканный на анализ оперативной обстановки, мгновенно выцепил из его словесного поноса главное.

Дом Союзов. Профсоюзы. Ступенька наверх!

— Игорь, — мой голос прозвучал тихо и вкрадчиво. — А кто курирует этот съезд? Кто председательствует?

Вельтищев отмахнулся.

— Ну кто-кто. Александр Николаевич Шелепин, председатель ВЦСПС. Железный Шурик, как его в народе кличут. Но он там просто свадебный генерал, Гена. Его звезда заходит! Говорят, что сам Леонид Ильич его задвигает на задворки. Нам важны те люди из ЦК комсомола, которые будут в зале, а вовсе не Шелепин… Шурик уже сбитый лётчик…

Я перестал слушать его щебетание. Внутри меня щелкнул тумблер боевого взвода.

Александр Николаевич Шелепин. Человек, который реформировал КГБ. Человек, который помог Брежневу скинуть Хрущева, а теперь сам оказался съеденным партийной бюрократией. Умный, жесткий, аскетичный. Настоящий государственник, запертый в золотой клетке профсоюзов.

В моем времени историки будут писать, что именно отстранение Шелепина и его «комсомольской группы» стало точкой невозврата, после которой СССР окончательно погрузился в вязкое болото Застоя, коррупции и геронтократии.

Брежнев и его старая гвардия боялись Железного Шурика до икоты. И правильно делали. Чуяли, что звездец им придёт, если Шелепин встанет во главе.

«Свадебный генерал, говоришь?» — мысленно усмехнулся я. — «Ну-ну. Посмотрим, сколько пороха осталось в пороховницах у старого гэбиста».

— Добро, Игорек, — я широко, открыто улыбнулся комсоргу. — Ты молодец. Организуй пропуска для пацанов и аппаратуры Джими. Сыграем так, что потолок в Доме Союзов осыплется.

Вельтищев с облегчением выдохнул:

— Только тексты! Гена, тексты покажи заранее!

— Обязательно, Игорь. Исключительно идеологически выверенный материал, — я подмигнул ему.

Подвал районного ДК встретил меня привычным запахом канифоли и сигаретного дыма. Моя команда была в сборе. Шуруп терзал струны баса, пытаясь подобрать сложную партию.

Давид разминал кисти, выбивая дробь по коленям. Мальчишка подтянулся под моим влиянием, стал лучше учиться. Его отец не нарадуется на успехи сына. А уж то, что он в группе играет — вообще было предметом зависти всех окрестных пацанов. Девчонки бросали записки едва ли не каждый день.

Слава Джими, обложившись бобинами, паял какие-то штекеры.

— Гвардия, появилась тема, от которой снесёт крышу, — я бросил куртку на диван и подошел к микрофону. — На следующей неделе мы играем в Колонном зале Дома Союзов. Перед высшим партийным руководством.

Витька Шуруп поперхнулся и выронил медиатор. Давид замер с поднятыми палочками.

— В Колонном… зале? — просипел Витька. — Генка, ты гонишь! Нас же туда на пушечный выстрел не пустят! Мы ж не Кобзоны или Магомаевы!

— Пустят, Витя. Уже пустили.

Я взял свою электрогитару. Перекинул ремень через плечо.

— Слава, аппаратуру готовить по высшему классу. Чтобы ни одного фона, ни одного хрипа. Выжми из своих колонок максимум. Мы должны звучать так, как звучит надвигающийся шторм.

— Мэн, — Джими поправил круглые очки. — Мы там будем играть про марионеток? Нас же прямо со сцены в автозаки упакуют. Лет на двадцать без права переписки!

— Нет, Слава. Марионетки — это мелко. Там будут сидеть волки. Старые, тертые волки, которые прошли войну, лагеря и партийные чистки. Для них мы сыграем кое-что другое.

Я повернулся к пацанам.

— Это будет жесткая вещь. Маршевая. Без соплей. Запоминайте ритм.

Я ударил по струнам. Густой, тяжелый рифф разорвал тишину подвала. Я подобрал аккорды, которые в моем времени принадлежали группе «Кино». Но я утяжелил их. Сделал ритм стальным, рубящим.

— Вместо тепла — зелень стекла… — запел я, вкладывая в голос всю ту свинцовую тяжесть, которая накопилась во мне за две жизни. — Вместо огня — дым!

Из сетки календаря выхвачен день…

Пацаны подхватили. Они чувствовали музыку нутром. Мы репетировали до глубокой ночи, пока пальцы не стерлись в кровь. Я готовил свое звуковое оружие. Оружие, которое должно было пробить броню одного конкретного человека в этом зале.

Четверг. Дом Союзов.

Атмосфера была пропитана монументальным советским величием. Мрамор, хрустальные люстры весом в тонну, красные ковровые дорожки, поглощающие звуки шагов. За кулисами суетились артисты: хоры в народных костюмах, оперные певцы в строгих фраках.

И мы. В черных водолазках и строгих брюках. Никаких джинсов и патл. Мы выглядели почти как спецназ перед высадкой.

Кабан и Михан, которых я протащил под видом техников-грузчиков, стояли у пультов Джими, скрестив на груди пудовые руки. Они отсекали любых лишних людей.

Из зала доносились долгие, скучные речи. Пленум ВЦСПС шел по накатанной колее.

Я чуть отодвинул тяжелую бархатную штору и посмотрел в зал.

Партер был забит людьми в серых и синих костюмах. Блестели лысины, поблескивали стекла очков. А там, в правительственной ложе, сидел он.

Александр Николаевич Шелепин.

Ему было пятьдесят два, но выглядел он старше. Суровое, волевое лицо с глубокими складками у рта. Взгляд тяжелый, направленный куда-то сквозь сцену. Он сидел неподвижно, словно вырубленный из гранита. Вокруг него ощущалась зона отчуждения. Партийная номенклатура инстинктивно сторонилась бывшего председателя КГБ. Он был чужим на этом празднике надвигающегося Застоя. Волк Акела, который промахнулся…

— Готовность пять минут, — прошипел пробегающий мимо потный администратор с планшеткой.

Я повернулся к своим пацанам.

— Витя, Давид. Играем без эмоций. Лица каменные. Ритм держим как пулеметную очередь.

Закончил выступать какой-то академический хор. Раздались дежурные аплодисменты.

Конферансье, нервно сглотнув, вышел к микрофону.

— А сейчас… Музыкальный подарок от передовой комсомольской молодежи. Выступает самодеятельный коллектив… «Гром»!

Мы вышли на сцену.

Ослепительный свет софитов ударил по глазам. Зал встретил нас настороженной тишиной. Кто это такие? Почему не в костюмах с галстуками?

Я подошел к микрофону. Посмотрел прямо в правительственную ложу. На Шелепина.

Я не стал ничего говорить. Я просто кивнул Давиду.

Удар в рабочий барабан. Жесткий, как выстрел. И сразу — тяжелый, перегруженный басовый рифф.

Акустика Колонного зала приняла наш звук и многократно его усилила. Музыка не полилась — она ударила