Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

class="p1">— Теперь дальше, — Серебряный убрал платок и посмотрел на него. — У меня для вас осталось два пункта, Илья Григорьевич, и второй вы мне не простите тоже. Ваша мать. У нас большой прогресс.

— Какой прогресс?

— Сами увидите.

Второй раз за час это слово, и я поймал себя на том, что начинаю его ненавидеть. Люди говорят «сами увидите», когда словам не верят даже они, и за сегодняшний день эта формула успела мне сообщить, что впереди очередное дно, к которому не подготовиться.

Из кабинета Серебряный повел меня к лифтам, я приготовился к выходу наверх, к машине, к поездке через полумертвый город в какую-нибудь клинику Канцелярии за тремя заборами. Вместо этого мы вошли в тот же грузовой лифт, магистр приложил ладонь, и кабина пошла вверх. Цифры выбрались из минуса, миновали ноль, первый этаж, третий, пятый и остановились на седьмом.

Створки открылись в белый коридор, я встал на пороге, в нос ударил запах, который я узнал бы из тысячи, не читая табличек. Пахло больницей. Антисептиком, чистым бельем, тем самым больничным воздухом, который не спутаешь ни с чем, если прожил в нем две жизни. Медицинское крыло, пост, двое инквизиторов у турникета, сестра в накрахмаленном колпаке за стойкой, и матовые двери палат вдоль стен.

— Она здесь, — сказал я. Вопросительная интонация не понадобилась, все было понятно и так.

— Здесь.

— В этом же здании, — я повернулся к Серебряному. — Вы держите ее в одном здании с ним. Мать на седьмом этаже, отец в подвале. Цель и охотника под одной крышей. Вы совсем… — я оборвал себя и досчитал до трех. — Объясните логику.

Серебряный дождался конца фразы. Платок он все еще держал у губы, и говорил теперь с легкой шепелявинкой, от которой его канцелярские формулировки звучали почти по-человечески.

— Логика простая, Илья Григорьевич, и она вам не понравится, потому что она безальтернативная. Здание, в котором мы находимся, глушит ментальное воздействие на всех уровнях, держит автономное жизнеобеспечение и закрывается силами гарнизона за полторы минуты. Такое здание в империи только одно. Единственное. Ваша мать, цель номер один для остатков сети и, что вам знать неприятнее, объект интереса еще пары структур, о которых мы поговорим не сегодня. Либо она здесь, под тем же куполом, что и он, либо она нигде.

Я стоял посреди белого коридора и переваривал новости. Внизу, сидел в стеклянном аквариуме мой отец. Здесь, на седьмом, за одной из матовых дверей лежала моя мать.

Государство собрало мою разбитую семью под одной крышей, в одном бетонном стакане, рассортировав по этажам, опасное в подвал, драгоценное наверх. Для полного комплекта не хватало таблички «Разумовские» на фасаде.

— Купол глушит в обе стороны? — спросил я. — Он не может… дотянуться? Отсюда, изнутри?

— Из куба он не может ничего. Мы проверяли способами, о которых я предпочту умолчать. — Серебряный убрал платок и внимательно посмотрел на меня. — Ваша мать в большей безопасности в ста метрах над его головой, чем была бы в тысяче километров от него. Я понимаю, как это звучит, но… Привыкайте.

Фырк на плече, молчавший от самого куба, шевельнулся и тихо, в самое ухо, произнес:

— А ведь складно устроились, двуногий. Вся семья в сборе, один ты по командировкам мотаешься.

Юмор у него вышел вымученный, но я был благодарен и за это, в тишине коридора его треск был единственным звуком из моей нормальной жизни.

Мы прошли пост. Инквизиторы проверили Серебряного по списку, меня по лицу, и по тому, как дрогнули глаза старшего, я понял, что лицо мое в этом здании известно больше, чем мне бы хотелось.

Сестра за стойкой привстала, и я отметил на ее стойке, между журналом и переговорным устройством, стеклянную банку с полевыми ромашками, единственное цветное пятно на весь этаж. Коридор повернул, за поворотом открылся короткий тупик с единственной дверью, и возле этой двери не было охраны, только пустой стул.

— Пост внутри контура, — сказал Серебряный, поймав мой взгляд. — Снаружи не держим, ей… так спокойнее.

Он остановился, не доходя до двери шагов пять.

— Дальше сами, Илья Григорьевич. Я подожду здесь.

Я посмотрел на него. Магистр стоял у стены, с платком в опущенной руке, с наливающейся на скуле гематомой, смотрел в сторону, на пустой стул, и в его отведенном взгляде я прочитал больше, чем в любом его докладе. Он знал, что за дверью. Он это уже видел. И он не хотел стоять у меня за спиной в тот момент, когда увижу я.

Пять шагов до двери я шел, наверное, дольше, чем весь сегодняшний путь от трапа.

Я лекарь. И даже я готовил себя к этой двери так, как готовят родственников в коридоре реанимации. Но я перебрал в голове варианты того, что может ждать меня за дверью, инвалидное кресло, пустой взгляд, чужой испуг, разложил их по вероятностям и на каждый заготовил лицо.

На последнем шаге я поймал себя на том, что иду, как ходил в Пекине к операционному столу, с опущенными расслабленными плечами и разогретыми кистями. Фырк на плече сжался в теплый неподвижный комок.

Я положил ладонь на ручку, отсчитал три удара сердца, нажал, и открыл дверь.

Воздух застрял у меня в горле.

Глава 4

В палате ярко горел свет, и в кресле у окна сидела женщина с книгой.

Я стоял в дверном проёме и не мог сделать шаг, потому что всё, к чему я готовился в коридоре, оказалось не про эту комнату. К проводам и мониторам, к мутному взгляду поверх моего плеча.

Вместо этого светлую комнату наполняли самые обычные вещи, застеленная кровать, ваза с полевыми ромашками на тумбочке, плед, сложенный на подлокотнике. Женщина в кресле была одета в простое домашнее платье, седые волосы аккуратно собраны на затылке, и она читала.

Она выглядела как отдыхающая в хорошем санатории. Годы астрального рабства, кома, операция на стволе мозга, неврологический шторм, выжженный поводок, по ней не читалось ничего из этого списка. Набранный вес, ровный цвет лица, спокойные руки. Любой лекарь на моём месте зафиксировал бы блестящий результат.

Я стоял и не мог заставить себя обрадоваться, потому что помнил другое. Я помнил, как эта женщина месяц назад, в муромском боксе, в первый раз посмотрела на меня без ужаса, как её губы, разучившиеся говорить за десять лет, собрали