Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Фырк на плече шевельнулся, подполз ближе к уху и сказал очень тихо, без единой шутовской ноты:

— Двуногий. У неё внутри… заштопано. Ровно так. Свежие швы, аккуратные, — он помолчал. — Не твои.

Ощущения были… странные. И это еще мягко сказано. Тело тянулось к матери, чувствуя в ней родное физически. А разум, как будто уже привык к этому притяжению и не воспринимал его как нечто инородное.

Серебряный ждал там же, у стены напротив пустого стула, и по тому, как он оттолкнулся от этой стены при моём появлении, я понял, что все эти полчаса он дежурил у двери.

— Как она вам?

Вопрос выскочил у него без положенной магистру Канцелярии выдержки и с неправильной интонацией.

— Физически — блестяще, — сказал я. — Вес, тонус, сон, речь. Кто ведёт её неврологически?

— Бригада профессора Аронова, наблюдение круглосуточное. — Он посмотрел мне в лицо, поискал там что-то и не нашёл, потому что я не дал. — Вы… удовлетворены?

— Я зайду к ней ещё, — каждое слово я подбирал аккуратно. — Разговор о её памяти у нас с вами будет, Игнатий. Отдельный, с документами. Не сегодня.

Что-то прошло по его лицу, быстрое и исчезло под обычной канцелярской штукатуркой. Он кивнул, и кивок этот означал, что оба мы записали встречу в календарь, и оба знаем, о чём она будет.

— Тогда к делу, — голос его сменил регистр, и передо мной снова стоял государственный человек. — Императору доложено о вашем прибытии. Вас ждут в штабе, ваша команда уже там. Задача прежняя и единственная, империи нужен диагноз.

Мы пошли к лифтам, и по дороге он экономно и плотно выдавал вводную, как диктуют эпикриз в конце смены.

— Город закрыт по кольцевой магистрали, внутри дополнительно нарезаны сектора с блокпостами, переток между секторами по спецпропускам. По утренней сводке подтвержденных больных одиннадцать с половиной тысяч, умерших за сутки четыреста двадцать, и это только те, кого довезли и посчитали. Стационары переполнены на четвёртые сутки, сейчас развернуты полевые госпитали, спортивный комплекс в Лужниках, выставочные павильоны на западе города, ещё два готовятся. Персонала не хватает катастрофически, мобилизованы студенты старших курсов и военные медики округа, — лифт принял нас и пошёл вниз. — И главное, Илья Григорьевич. Карту вам покажут в штабе, а вот это скажу я, потому что в сводках оно тонет. Зоны поражения неравномерны. Где-то выкашивает улицами, подъездами, целыми кварталами. А в соседнем районе, через одну станцию, чисто. Не «меньше случаев». Чисто.

— Так не распространяется ни один известный возбудитель.

— Именно поэтому, — сказал Серебряный, глядя на убывающие цифры, — вы здесь.

Створки открылись, и мы пошли по знакомому уже коридору первого этажа, туда, где за поворотом стояли тяжёлые двери штабного зала, и часовые у дверей взялись за ручки заранее, завидев нас издалека.

В зале нас встретила разница давлений.

Я почувствовал её с порога кожей, воздух был плотный, надышанный десятками людей за долгие часы. За длинным столом и вдоль карт стояли и сидели человек тридцать, военные, штатские с папками, и отдельным островом, у ближнего края, группа, которую я опознал мгновенно, по костюмам. Костюмы были дорогие, летние, из тех, что не мнутся, и лица над костюмами были из тех, что не сомневаются. Столичный медицинский генералитет, академия, институты, главки. Восемь суток этих людей возили лицом по столу, и по их взглядам, которые скрестились на мне, было понятно, кого они назначили за это ответственным.

Император стоял у дальнего торца, над разложенной схемой города, в белой рубашке, и, увидев меня, сделал то, чего от него, судя по вытянувшимся лицам свиты, не ждали, вышел из-за стола навстречу.

— Наконец-то, Илья Григорьевич.

Рукопожатие у него было коротким и жёстким.

Вблизи стало видно то, чего не передавали портреты, запавшие глаза, седая щетина, воспаленные веки человека, который читает сводки по двадцать часов в сутки. Он повёл взглядом по залу, и от этого взгляда из зала беззвучно испарились человек десять, адъютанты, стенографисты, кто-то с подносом.

Своих я увидел сразу, у левой карты. Тарасов, ставший будто шире в этом зале, Зиновьева с исписанным блокнотом, бледный собранный Семён, Лена, невозмутимый, как валун, Коровин, и Грач у самого края, вполоборота к карте, разговор в зале занимал его заметно меньше, чем красные пятна.

Один взгляд, по кругу, глаза в глаза каждому. Никто не сказал ни слова, и не нужно было, я почувствовал, как разрозненные точки в зале сомкнулись в контур, и внутри этого контура мне впервые за трое суток стало можно дышать.

Фырк на плече оглядел остров костюмов, пошевелил усами и вынес вердикт мне в ухо, шёпотом, который слышал только я:

— Двуногий, гляди, сколько важных. У нас на Совете Старейшин столько пыли с бород не сыплется. Спорим на утку, вон тот, с серебряной бородкой, сейчас скажет «при всём уважении»?

— При всём уважении, Государь.

Говорил высокий сухой старик с академическим значком на лацкане, с холёной серебряной бородкой, и говорил он, глядя не на Императора, на меня, тем особым тоном, каким на консилиумах топят молодых.

— Мы все читали депеши из Пекина. Блестящая работа, поздравляю. Однако хирургия, даже хирургия принцесс, — тут он выдержал паузу, — это не эпидемиология мегаполиса. Здесь собраны лучшие профильные силы империи. Что нам скажет уважаемый провинциальный коллега такого, чего мы не увидели за восемь суток?

По залу прошёл короткий, согласный шелест. На меня смотрело много глаз, и в них было всё, что положено, усталость, униженность восемью сутками бессилия, страх за свои кресла и жгучая надежда, что провинциальный чужак облажается.

Я не ответил. Подержал взгляд на этом старике ровно столько, сколько нужно, чтобы он понял, что ответа не будет. Затем я перевел глаза на карту за его спиной и начал читать. Красные зоны. Цифры при зонах. Даты при цифрах.

— Господа, — Император не повысил голоса, но воздух в зале сменил плотность второй раз. — Вашу ревность оставьте для банкетов, на банкеты я вас соберу после победы. Сейчас в городе умирают, — Он повернулся ко мне и сказал просто — Разумовский. Я прошу вас. Назовите мне болезнь.

Начали с доклада, и докладчиком выставили, разумеется, не бородатого старика, а фигуру помельче, полного профессора лет шестидесяти, с указкой и стопкой распечаток, который вышел к карте с видом человека, готового объяснить провинции азы.