Секретарь - Ал Коруд

на вид все просто и даже крайне патриотично. Брать интервью у ветеранов Великой Отечественной. Об этом вспомнят позже, когда настоящих фронтовиков останется очень мало. И будут они старенькими дедушками. Так что и засомневаешься, а точно ли эти деды все помнят? Ведь нет никакого секрета, что часть из оставшихся в живых не была настоящими ветеранами, а примазавшимися тыловиками. Льготы! Льготы и преференции заставляли идти на подлог. Дело дошло до того, что печатаемые в центральной прессе фотографии показывали вовсе не бывших воинов, а фриков.

В семидесятые ветераны — это еще крепкие дядьки, несущие на себе каркас экономики страны. Достаточно вспомнить легендарный фильм «Белорусский вокзал». И среди них точно много тех, кто сидел в окопах и шел в смертельные атаки. Разве что мне поначалу будет затруднительно найти именно них. Простых пехотинцев, летчиков-истребителей, танкистов и моряков. Желательно орденоносцев. Нет, достойны памяти многие. Но чтобы проект сдвинулся с места, необходимы яркие лица с регалиями.

Потому мы с Кузнецовой мы прочесали доступные «архивы». В этом нам здорово помогла вожатая Мила Казакова. У нее был старый список ветеранов, которых посещали тимуровцы. И сейчас я иду к одному из них. На бумаге то, что доктор прописал. Ордена, пехотинец, возраст. Но Мила с гримасой на лице добавила, что к нему давно никто не ходит. Больно вредный старикашка. По ее мнению, 55 лет — это старость? Что она сама о себе скажет в таком возрасте? «Жизнь после 50 только начинается?» Будет интересно посмотреть.

Но вот сейчас никак не могу заставить себя нажать кнопку вызова. Нехорошо как-то воровать идеи из будущего, да еще такие важные. Но в момент размышлений просыпаюсь я молодой.

«Ты совсем дурак⁈ Да если это движение удастся распространить, то сколько рассказов о настоящей войне мы получим! В настоящие года такое возможно, не вся система скурвилась. В партийных и советских органах полно тех, кто воевал или добывал победу в тылу. Сам Генсек — ветеран. Так что хватит мять булки!»

Жму до упора кнопку и не сразу понимаю, что дверь приоткрыта и на меня с неприятным удивлением взирает мужичок неопрятного вида.

— Чего хулиганишь!

— А?

— Караганда! Вали отсюда.

— Извините, но вы Михаил Трофимович Прыткин?

— Ну я. Телеграмма, что ли?

Лицо мужика разгладилось.

— Нет, мне интервью надо взять у вас.

— Какое еще к собакам тервью?

Я так испугался, что Прыткин сейчас захлопнет дверь, что затараторил.

— О войне. Вы же воевали? Мы собираем материал от настоящих фронтовиков. У вас ордена, значит, вы заслуженный.

Михаил Трофимович замер и как будто засмущался.

— Да что я! Храбрее ребята были. Иди, паря, найди еще кого.

Счас! Мне внезапно стало наплевать на остальное, важно лишь интервью и ничего более.

— Товарищ Прыткин, я никуда не уйду, и вы не можете мне отказать.

— Это почему это?

— Таких как вы, остается все меньше. Кто расскажет следующему поколению правду о войне. Не по фильмам же, где вместо «Тигров» снимают фанерную бутафорию, и немцы с МП-40 наперевес табунами в атаку идут.

Что-то такое в глазах у Михаила Трофимовича мелькнуло, и он решился.

— Заходи!

Вот как пригодились мне прошлые срачи на форумах!

— Садись сюда. Чай пить будем.

— Да я…

— Звиняй, без чая нельзя. Гость на Руси, пирога ни стол мечи!

Прыткин хоть и выглядел малость пошкрябанным и неопрятным, но на кухне у него был порядок. Он сноровисто поставил чайник на газ, достал заварочный и начислил в миску пряников с сушками. Даже варенье у него нашлось. Я также начал готовиться. Поставил с края стола катушечный магнитофон «Репортер-6», что передала на выходные мама. Чистая пленка для него нашлась дома. Эдакая светлая внушительная коробенция, вдобавок работающая от шести элементов 373. Тут же рядом установил микрофон со специальной подставкой. Подле положен блокнот и полностью заправленная авторучка.

Хозяин с подозрением посматривал на мои приготовления.

— Микрофон зачем?

— Чтобы ничего не упустить.

— Серьезно, — он разлил свежезаваренный чай и покрутил головой. — А ежели матюгаться начну?

— Вырежем.

— Смотри, паря. Ох, влетит тебе.

Мы глянули друг на друга и засмеялись. Первоначальный холодок был растоплен. Может, мужик он был хоть и вредный, но шуткой юмора обладал.

— Первого декабря, значит, немец к нам пришел. Из домов выгонял, зверствовал, но уже шестого числа наши погнали их. Целую неделю стояли у нас. Вот первое знакомство у меня было именно с немцами в нашем доме. Человек пятнадцать или двадцать жили у нас. Мать для них готовила пищу, кормила. А получилось так, что, когда начались бои, у нас счетоводческое хозяйство закрылось, и привез я все списки домой. И вот в один из дней кто-то там из немцев возился и нашел мои списки, бросился на мать: «Комсомол, комсомол!» Будто подпольщиков увидел. Я не успел зайти в хату, а она мне кричит: «Миша, беги!» Немец только повернулся, хотел в мою сторону бежать, а мать упала на ноги ему, начала обнимать. В общем, я сбежал. У нас сосед жил в полуземлянке. Немцы у него поэтому не останавливались. Я туда помчал, трое суток там прятался. Вот так.

Михаил Трофимович остановился, уставившись в окно и как будто улетев мыслями в далекое прошлое. Мне стало не по себе. Но пленка в магнитофоне крутилась. В блокноте лишь одна запись.

— Вот и ответ, почему я так в армию стремился. Отомстить тем гадам хотелось. Стоял 1942 год, а я родился в 1924. То есть мне на тот момент было 18 лет. Брат говорит: «Не получится у тебя ничего». Я отвечаю: «Ты помоги мне». И вот опять мне именно брат помог. В феврале как раз узнал он, что производится набор. Поехал в военкомат, вернулся, говорит: «Мишка, давай. Мать, собирайся». Мама, значит, заплакала. Мы с ним уехали. Был мороз. Он надел на меня тулуп большой, сани-розвальни. Подъехали к военкомату. Я, не выходя из саней, час прождал. Приходят ко мне и говорят: «Ну что, браток? Все. Ты красноармеец запасного полка. 22 февраля сажают меня и поехали. Догнали строй, поставили меня в него: 'Миша, все, иди». Это был 161-й запасной полк, и вот в Елец я с этим строем и пришел, а потом началась у меня служба. Если бы на комиссию меня отправили, я бы не попал в армию, потому что, когда в 1940 году были организованы первые фабрично-заводские училища, я поехал на медкомиссию, и меня забраковали из-за порока сердца.

Тогда я прибыл в запасной полк, подготовка была месяц или полтора. Точно не