Секретарь - Ал Коруд

Теперь история, когда я уже был младшим лейтенантом в Польше. До Польши мы форсировали Западный Буг. Мне команду дали из человек двадцати — двадцати пяти. Моей задачей было подготовиться к наведению переправы. И вот, значит, я-то по глупости поднимаю своих солдатиков, говорю: «Вперед, ребятки». Только не успел встать — автоматная очередь. На меня тут пехотинец набросился и прикрыл собой. Но мы выжили. Он меня потом отругал за то, что по моей команде чуть ребята не погибли.

Или вот однажды в Польше вышли мы из боя. Сильно потрепало наш батальон. Это я уже про стрелковый, а не про учебный батальон 645-го полка говорю. Легли мы отдыхать: командир батальона Куренко, новый замполит, парторг Миронов и я. Постелили накидки. Это было в августе, тепло. И вдруг, значит, часа в три ночи или часа в четыре прибегает связной, нас вызывает политотдел. Катышев, Миронов встали, а я лежу. Вдруг связной опять подбегает: «Товарищ младший лейтенант, вас ждут». Я поднялся, пробежал, может быть, метров сто-двести, и тут позади меня раздается взрыв: снаряд попал в то место, где мы лежали, и убил замполита. Вот если бы я еще немного полежал там…

Прыткин в какой-то момент остановился, дернулся к холодильнику и достал оттуда початую бутылку водки, налил рюмку, перекрестился и выпил.

— Извини, тебе не предлагаю, ты тимуровец. Но вспоминать ребят, что там в земле остались тяжко. Прошел бой, а их бедолаг убитых стаскивают в большую воронку как дохлую скотину. Кого-то кусками собирают. И вот уже вместо веселых ребят, с кем еще утром перешучивался, лишь холм землицы остался. Извини, тяжко.

Я не знал, что делать, но такое интервью точно не взлетит.

— Может, ордена покажите.

Михаил Трофимович отмер и запрыгал на месте:

— Награды? Награды есть.

Он метнулся в комнату и вскоре вынес оттуда хорошо пошитый коричневый костюм. Видимо, надевает на праздники. Там и были выложены все награды: два ордена — Отечественной войны I-й и Красной звезды. И медаль висела сбоку.

— За что?

— Этот за Польшу, Отечественной уже в госпитале выписали. Но больше всего горжусь медалью «За отвагу». То форсирование нам дорого далось. Мы же саперы, всегда впереди. И лезешь ведь в ледяную воду, куда деваться. А немец начинает кидать мины. Страшно. В реке обломки, трупы плывут, вода уже красная от крови. А во мне такая ярость клокочет! Врешь — не возьмешь! Ну и прыгнул в воду, пример показать остальным. Я уже комсоргом был. Так наших переправили на тот берег. Комбат все это дело видел и представил. Даже в газете обо мне писали.

Голос Трофимыча дрожит, как и рука с рюмкой. Мне же не по себе. Разбередил человека.

Слава комсомольским богам, вторым ветераном была известная в городе летчица. К различного рода интервью привыкшая, как и к тому, что требовалось от нее в речах. Получилось пусть и прилизанный, но рассказ, что показать никому не стыдно. Но, признаться, был удивлен, что женщины летали и на пикирующих бомбардировщиках Пе-2. В голове почему-то память лишь о «ночных ведьмах» на фанерных самолетах.

— Страшно вам было?

— Абсолютно нет! Нам было по 18–19. Отчаянные, уже принимавшие не одно решение самостоятельно, мы были готовы к самым сложным испытаниям. Авиация — это сплошные испытания! Никакого чувства страха! Чувство неудовлетворения — да! Чувство непонимания обстановки — да! Сложность в ориентировании — да! Потому что на карте одно, а когда взлетаешь — на местности другое. Лесов нет, деревень нет, дорог много. Думаешь: как же ориентироваться⁈ Старики говорили: «Мы тоже терялись». Опыт, практика позволила объять и это, казалось бы, необъятное и победить незнание за счет практического опыта полетов.

— Интересно.

— Не то слово, молодой человек! Вот считай, по теории вероятности Эйнштейна в одно и то же место снаряд не попадет. Значит, куда идет строй куда — где разрывы и огонь или туда, где свет и все ясно⁈ Туда, где пекло. Только ушел из одного района — а там уже рвутся снаряды. А ты там, где они только что разорвались и осколки еще сыплются на обшивку самолета. Это хитрость, расчет, ум, опыт⁈ Да!

Теперь тебя атакуют истребители «Фокке-Вульфы», и у твоего самолета есть мертвая зона между фюзеляжем и крылом, куда ни одна из точек огневых, а их четыре у самолета, не достает. А враг знает материальную часть. Враг не дурак! Он технику знает иногда лучше, чем тот, что ею управляет. Поэтому, зная наши мертвые зоны, он, чтобы мы не смогли по нему стрелять, заходил с той стороны один или два раза и уходил, чтобы развернуться и свои пушки направить на нас. И какая хитрость остается, если ты его не можешь сбить, зная, что он сейчас собьет тебя⁈ Летчик бросает машину вверх, вниз, в сторону, не дает противнику прицелиться. Это уловка — да, это выход — да! Надо уметь найти выход из любой критической ситуации.

Как по писаному тетка чешет! Но приятная женщина. Блинами накормила, чаем напоила. Но решаюсь немного обострить ситуацию:

— А что пугало на войне, что страшное помните?

Вот тут бывшая летчица насупилась.

— Напомните, вьюноша, из какой вы газеты?

— Я от комсомола. Мы собираем воспоминания для всесоюзной Книги Памяти, — смотрю героине прямо в глаза. — Там можно будет написать все. Пусть и не сразу.

Если лицо у летчицы еще могло сдерживать эмоции, то глаза — нет. Я точно рассчитал. Она любит риск, но оправданный. Выдыхает:

— Трудно, когда друзья с вылета не возвращаются. Мы же на самом краю ходили. Когда самолет подбивали, и он загорался, у летчика ПЕшки, 7 тонн в нем, до взрыва было всего три минуты, чтобы выпрыгнуть. И все тянули, обгорая, до нейтральной полосы. И там почти горящие или тлеющие выпрыгивали. Наши переходили в наступление и отбивали, спасали летчиков. И у тех, кто горел, после войны был рак крови, очень рано они ушли из жизни.

— Как вы считаете, нужна была вообще водка на войне?

Видимо, ей такой вопрос еще ни разу не задавали. А мне он был интересен всегда. Требовались ли на самом деле наркомовские сто грамм бойцу на войне?

— Сомневаюсь, что тебя за такие вопросы, паренек, по голове погладят. Но раз говоришь, что собираешь правду… Нужна, однозначно! Поясню. Проснулся, приходишь на аэродром и ждешь в готовности. Меховые унты на тебе, носки, краги, куртка, брюки. В 4–5 утра все кажется тяжелым. Вылетаешь на задание раз, второй. Вечером после разбора полета ты устала,