Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

– Ты куда поперлась? – зашипел Антон ей в спину и уже громче позвал: – Ба!

Опять плач – заунывный, протяжный, полный горя и тоски. Точно не животное, нет-нет, – так жалостливо не плачет даже котенок с перебитой лапкой. Скорбный зов пробуждал подавленные воспоминания: бегущая по ногам кровь, отравленный горем Янин крик и страшное осознание – плачь не плачь, а уже ничего не исправить.

На крыльце быстрые шаги, от сильного тычка вздрогнула входная дверь. Бух, бум – глухие удары о стену, будто незваный гость выискивал брешь между плотно подогнанными бревнами. У окна Яна заколебалась, оглушенная бешено колотящимся сердцем, но все же рывком отодвинула тюль в сторону…

…И тут же с воплем отпрянула.

Этим младенцам не дали вырасти, не позволили превратиться в детей. Крохотные лица расцветали фиолетово-синими кляксами разложения; лишенные радужки черные глаза слепо таращились в пустоту. У одного из них не было ножек, у другого – только одна рука и нога. Они то копошились в траве возле дома, то с обезьяньей ловкостью принимались карабкаться по стене. Маленькие безволосые головки плохо держались на слабых шейках и болтались туда-сюда в жутком танце китайских болванчиков.

– Изыди! – прохрипела Яна, только это слово вертелось на языке. – Изыди!

Один из младенцев подполз к окну и с силой шлепнул сгнившими пальцами по стеклу. Головка покачнулась, с глухим стуком бухнула о стекло. Там, где у него должен быть нос, остался лишь забитый землей темный провал. Местами кожа отходила липкими черно-серыми лохмотьями. Чудовищное создание ощерилось в ужасающей ухмылке: маленький рот был полон острых клыков. Тварь вновь ударила по окну и пронзительно завизжала, вывалив почерневший распухший язык.

Мир сузился до кошмарного детского лица: окаменевшая Яна никак не могла отвести взгляд. Она не поняла, в какой момент навстречу мертвому младенцу бросилась баба Лиза. Снова плевок, снова в спешке начертанный крест – только в этот раз омерзительное чудовище не пропало. Оно с воем отскочило, исчезло из виду, и воздух опять сотряс скорбный стон. К завываниям снаружи добавился стук из подпола: кто-то еще рвался присоединиться к безумной вакханалии.

– Ба, что это?.. – просипел Антон.

– Ты что, брюхата? – закричала баба Лиза. – Брюхатая, да?

Язык прилип к небу – от ужаса Яна могла только мычать.

Не дождавшись ответа, старуха оторвала лоскут от своей ночной рубашки, бросила в закрытое окно – ткань коснулась стекла и тут же упала, – и забормотала:

– Дети мои умерщвленные, чужим именем нареченные…

Половицы заходили ходуном, затрещали: снизу билась непостижимая сила, отчаянно пытаясь прорваться в горницу. Из спальни на четвереньках выполз Петр Алексеевич. Он елозил по полу и трясущимися руками пытался придавить выгибающиеся доски; его лицо было мокрым от слез. Снаружи верещали и плакали маленькие мертвяки. Все грохотало, ревело, визжало, но даже в этой какофонии уверенный голос бабы Лизы светом маяка вел за собой:

– Дети мои умерщвленные, только в посмертии крещеные…

Стенания затихали, удалялись, пока совсем не растворились в ночи. В наступившей тишине было явственно слышно лишь прерывистое, тяжелое дыхание старушки и тихие всхлипывания деда – он сидел на полу и размазывал по щекам слезы.

– Какого х… – Антон подавился. Его руки тряслись, плечи вздрагивали. – Ба, что за похренота тут творится?!

– За языком следи! – осадила его баба Лиза. – Детки это мои, в чреве загубленные.

Яна и Антон молча уставились на старуху.

– Что смотрите? Приезжаете – городские, все из себя! – и думаете, что все об этой жизни знаете. Бегаете со своими телефонами, на сральник наш морщитесь! А игош обыкновенных распознать не можете.

– Игош? – тихо повторила Яна.

Безобидное на первый взгляд «иго-го, лошадка!» совсем не вязалось с теми омерзительными созданиями, что ломились в избу. К горлу подкатились истерические смешки. Яна до крови прикусила язык, чтобы не расхохотаться.

– Конечно, игоши это были. В других странах их иначе кличут – поронцы, мюлинги, – да суть одна: убиенные детки, матерями заморенные. Умерли в утробе, без крещения, и оттого воют без конца, не могут обрести покоя, хотят за смерть свою поквитаться.

Похоже, старуха кожей ощутила острые иглы осуждения. Она обернулась к Яне и окрысилась:

– Что ты смотришь на меня, как на злодейку? Думаешь, мне от хорошей жизни приходилось от детей избавляться? Мы в голодное время жили, лишние рты не прокормить было. Приходилось травками всякими нежеланное дитя вытравливать, а если не получалось сразу, то ждали пузо. А там уже с табурета сиганешь плашмя – и готово.

Петр Алексеевич всхлипнул и принялся раскачиваться из стороны в сторону. Только сейчас Яна начала понимать, что именно лишило старика дара речи, а возможно, и рассудка. Ее собственный разум тоже крошился, перекручивался и завязывался узлом. Во рту разлилась мерзкая горечь, слабость сковала тело. Она пошатнулась, чуть не упала. Поискала Антона глазами, ища у него поддержки: тот все так же сидел на кровати, вытаращившись на бабушку.

– Некрещеных на кладбище нельзя, так что плод и послед хоронили под полом. Детишки, пусть и мертвые, должны оставаться под родной крышей, со своей семьей! Под этими самыми досочками дремлют, касатики. – Баба Лиза легонько притопнула ногой. – По молодости моей каждую ночь пробуждались, рвались ко мне, с годами все реже. Это ты виновата. – В Яну ткнулся обвиняющий палец. – Раньше им креста было достаточно, чтобы угомониться, а теперь силушка их растет, даже заговоры едва помогают. Значит, кормятся кем-то, пьют до дна, тянут соки! Признавайся – брюхатая?

Прежде чем ответить, Яна испуганно зыркнула на Антона.

Она еще не сказала ему – не смогла. Каждый день говорила себе «вот сегодня!», старательно подбирала слова, но стоило только открыть рот, как выжженные каленым железом воспоминания заставляли ее замолчать.

Антон сам обо всем догадался, когда на празднике в коттедже Яна не стала пить. Как же разозлился тогда, как изуродовала его лицо ярость! Кричал, не стесняясь своих друзей, до вздувшихся вен на висках и шее. В тот день он сгреб ее за плечи, тряс все сильнее и сильнее, клеймя капельками слюны и ужасными словами: «Мы только на ноги становимся, какие дети!», «Нафиг мне эти ссаные пеленки!», «Ты меня в бедность не заманишь!», «Избавляйся давай, деньги дам!». Сочувственный шепоток и стыдливые взгляды друзей обжигали не меньше. Яна вывернулась из его рук, взбежала по лестнице вверх – подальше от человека, которого больше не узнавала.

Но Антон догнал. В памяти остался только рывок и ее скрюченные пальцы, отчаянно цепляющиеся за пустоту. Сначала боли не было. Она пришла потом, когда по ногам скользнули первые капли крови.

– Это правда? – спросил Антон. Он