Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

Она вся сжалась, молча кивнула.

– Почему не сказала? Почему…

Хлесткая оплеуха опрокинула Яну наземь. Антон навис сверху, ударил еще раз. Голова мотнулась, череп надвое расколол звон набата, и конец фразы она уже не расслышала.

«Он же обещал…» Мысль казалась чужой, будто по телесуфлеру пустили заранее заготовленный текст. «Больше никогда, не повторится, ни за что». Тогда Антон пластырем клеил на гноящуюся рану цветы и подарки, твердил, как заклинание: «Никогда-никогда-никогда».

– Пожалуйста!.. – взмолилась Яна, но не услышала ни звука.

Тело не слушалось, вязло в болотной трясине: руки еще только тянулись спрятать живот, а Антон уже впечатывал в него свою ногу – один раз, другой, третий. Она ждала боли, но та не спешила появляться. Яна проваливалась в пустоту, колыхалась на волнах блаженного забытья, из которого то и дело выныривало перекошенное лицо озверевшего жениха. Баба Лиза повисла на внуке цепким пауком; на краю мироздания медленно полз Петр Алексеевич.

А потом над Яной сомкнулась тьма.

* * *

– Прости меня.

Антон взял Яну за руку и стиснул вялые пальцы. Она отвернулась и уставилась в стену.

– Ты же знаешь, я не плохой человек. Просто пока не готов стать отцом. Что-то в голове переклинивает, и все, накрывает!

Яна почувствовала, как тело отторгло еще один крупный сгусток. Вся простыня была перемазана кровью, мокрая ткань липла к ногам, холодила кожу. Одеяло пока еще скрывало эту жуткую картину, но металлический запах невозможно было спрятать: он въедался в самую душу.

– Эта нечисть… Они со мной что-то сделали, отвечаю! Я же обещал, что после свадьбы попробуем. Я от своих слов не отказываюсь. Но мы же еще не того, вот я и… Прости меня, а? Я больше никогда, ни за что!

У Яны не осталось сил даже на слезы, не то что на ответ. В памяти заевшей пластинкой крутился быстрый-быстрый стук – сердцебиение нерожденного крохи – и слова узиста: «Пока не могу сказать наверняка, но, похоже, мальчик. На втором скрининге скажу точнее. Выдохните, мамочка! Все хорошо с вашим маленьким».

– Так и будешь молчать? Что, даже смотреть на меня не хочешь? Противен я тебе, да? – Антон до боли сжал Янины пальцы, но почти сразу отпустил. – Не думала, что все было бы по-другому, если бы ты сразу сказала правду? Развела тайны… Мне башню снесло, потому что ты соврала! Сказала бы сразу, и я…

– Замолчи, ирод!

Резкий порыв воздуха, хлесткий звук удара – кажется, баба Лиза пустила в ход полотенце. Яна все не сводила глаз с бревенчатой стены: россыпь темных пятен, перечеркнутые солнечными лучами тонкие полоски трещин, целая деревянная вселенная.

– Ба, я…

– И слушать ничего не желаю! Вон пошел! Оставь девочку в покое. Ты уже все сделал.

– Ну и сидите тут!

Отодвинулся стул, с силой захлопнулась дверь, затарабанили шаги по крыльцу. Только когда Антон ушел, Яна позволила себе выдохнуть. Она сама не заметила, как вцепилась пальцами в одеяло с такой силой, что кое-где ногтями прорвала ветхий пододеяльник.

– Поплачь, девочка, поплачь, не держи в себе. – Шершавая ладонь опустилась на лоб. – Легче станет. Женская это доля – детей терять, детей рожать да слезы лить. Думаешь, я по своим загубленным касатикам не рыдала? Думаешь, совсем у меня души нет?

Баба Лиза присела на краешек кровати, и Яна наконец оторвала взгляд от стены. За ночь лицо старушки осунулось, посерело, глаза запали. На скуле наливалась синевой свежая ссадина – досталось мимоходом, пока пыталась оттащить внука от невестки. Она все говорила, говорила, говорила, но Яна ее почти не слушала – ей снова мерещилось едва различимое поскребывание под полом.

– …всем воздастся за дела наши, и Антоше тоже. Я свое получила. Ты моего Бореньку не застала, он на машине разбился вместе с женой, когда Антоша только-только в институт поступил. Первенец мой, единственный сын, кровиночка родненькая. Мать любит ребенка любым, но Господь свидетель – Боря вырос зверем, а Антоша в него уродился. Это кара мне, Божье наказание за то, что сгубила своих детей. Не смогли игоши до меня дотянуться, со свету сжить, так иначе прокляли.

Яна уловила тихое хныканье. Тоненькое, протяжное, жалобное. Она искоса посмотрела на старушку – та будто не слышала знакомый зов, слишком погруженная в свою исповедь.

– Я люблю внука, но не пара ты ему, не будет тебе с ним счастья. С другим семью строй. Молодая еще, здоровая, хоть и тощая, авось еще не одного касатика зачнешь.

– Уйдите, – прохрипела Яна.

Ей чудилось, что глаза старухи стали отливать зеленцой. Она помотала головой, прогоняя морок. Хватит с нее, надоело, достаточно! Больше ни слова. Довольно пустых обещаний и бессмысленных утешений. Ничего не исправить, ничего не изменить: женщина в белом, вестница смерти, оказалась права.

– Давай поменяю пеленку. Негоже в крови лежать.

– Убирайтесь!

Заунывный плач звал Яну, сулил избавление. Баба Лиза же и ухом не вела – солнечный свет будто лишил ее слуха. Она поджала губы, насупилась и все же молча вышла из избы, на прощание потрепав невестку по спутанным волосам. Хлопнула входная дверь, и Яна осталась один на один с хныканьем игош.

«Никогда, ни за что!»

Усеянная пеплом выжженная земля уродилась крохотным огоньком – разгорающийся гнев придал Яне сил. Она со стоном села, одурманенная болью, отбросила одеяло в сторону, с трудом выбралась из алой топи. Нижний край футболки был перемазан кровью, кровь текла по ногам, кровь капала на пол при каждом нетвердом шаге. Кровь, кровь, всюду кровь.

«Всем воздастся за дела наши».

Яна рухнула на пол рядом с печью, там, где ночью доски выгибались дугой. Ей и сейчас казалось, что игоши бьются внизу, изо всех сил стараются одолеть старое полусгнившее дерево. Или не казалось? Она положила ладонь на половицу и ощутила, как та мелко задрожала в ответ.

«Никогда-никогда-никогда».

Голова кружилась так сильно, что все плыло перед глазами, печь шаталась из стороны в сторону, ехидно подмигивала закрытой заслонкой. Яна исступленно скребла пальцами доски, в кровь разрывала кожу, до мяса сдирала ногти – все без толку. Тогда она подползла к столу и вслепую нащупала кухонный нож. Тонкое лезвие легко скользнуло в зазор между половицами, Яна из последних сил навалилась на рукоять. В маленькую щелочку высунулись и тут же спрятались почерневшие пальчики.

– Не плачьте, касатики, – мурлыкала Яна. – Я иду, я скоро.

Но упрямые доски едва поддавались, и злые, отчаянные слезы ели глаза. Яна запрокинула голову, оттирая