Сорок третий - 3 - Андрей Борисович Земляной

Когда подгруппа зачистки вышла к машинам, некоторые двигатели ещё работали, уйдя на холостой ход и старчески кашляя, раскачивая пустые сиденья. Гул моторов смешивался с редким, надтреснутым стоном — тот, кто ещё был жив, не всегда понимал, что кричит.

У кого-то ещё дёргались пальцы, пытаясь ухватиться за ствол, который уже давно валялся в грязи, бесполезный и холодный. У кого-то глаза, широко раскрытые, смотрели в серое небо, не мигая.

Среди гилларцев пленных не брали.

Так было заведено давно. Так гласила негласная инструкция, написанная не в штабах, а кровью на камнях. Тот, кто пришёл сюда с оружием, подчинившись приказу своего короля или своей жадности — уже сделал выбор. Второго ему не давали.

Стрелки двигались по полю боя, как косари по высокой траве. Добивали тех, кто ещё дернулся, короткими, выстрелами. Пули входили в тела мягко, почти беззвучно. Не из ненависти, без садизма — просто завершали начатое.

Только один, лежащий ближе к краю, вместо конвульсивного дёрганья, поднял руку. Не за стволом потянулся, нет. Ладонь раскрыта, пальцы растопырены — жест сдачи, знакомый всем, кто хоть раз бывал в перестрелке. Глаза — полные паники.

— Этот — наш, — коротко бросил старший группы, уловив движение краем глаза. — Свой. — В голосе не было ни капли сомнения. Люди, работающие на границе, давно научились отличать «своё дерьмо» от чужого. В этом кургузом плотненьком мужичке читалось не только отчаяние, но и знание местных реалий — он слишком правильно поднял руку, слишком быстро отбросил в сторону ствол.

Его кинули на живот, отбросили ногой подальше оружие, руки стянули пластиковыми стяжками и подняли за шкирку. Тот не сопротивлялся. Только дышал часто-часто, глядя по сторонам, как зверёк, выдранный из норы.

— Свой–то как раз и интересен, — хмыкнул старшина. — Чужие умирают молча. А этот нам ещё много всего полезного расскажет.

Его тут же отправили в полк, на беседу. Не в Сыск и не на суд. Сначала — к своим, к тем, кто на границе понимал цену каждому слову. А уж те решат, кому, когда и что он должен будет рассказать — дознавателям, контрразведке или ещё где. А на холме, чуть поодаль, в бинокль молча наблюдал Ардор.

Лицо у него оставалось каменным. Внутри же всё было предельно просто: ещё один счёт оплачен. Не полностью, нет. Но в этом маленьком посёлке, где вчера смеялись над тем, как «Призраки» расстреляли три машины егерей, очень быстро поймут, что жизнь меняет правила. И что новое правило границы звучит уже иначе:

Вытащил ствол — труп. А если стрелял первый — труп дважды.

Размен пять к тридцати сильно не понравился командиру полка Призраков. На бумаге это выглядело сухими цифрами: «пять уничтожено, потери тридцать». В реальности это значило, что по части вояк, считавших себя элитой, прошёлся холодный отрезвляющий ветер. В палатках притихли хвастуны, в курилках стали реже вспоминать о «зелёных, которых мы в порошок».

Командир полка, хмурый, с жилистыми руками и глазами, в которых уже давно поселился лёгкий туман от бессонных ночей и политических инструктажей, сидел над картой, утыканной флажками. Внутри у него кипела злая, упрямая обида: какие-то егеря, эти «лесные собаки», посмели сделать из его людей учебный пример.

— Размен… шесть к тридцати… — проговорил он сквозь зубы, глядя на доклад, словно тот лично в этом виноват. — Да я за такое кого-то должен утопить.

Кого — он знал. И где — тоже.

И как-то в одну дождливую ночь, когда небо висело низко, а тучи рвались по ветру клочьями, десяток «Гиргол–110» — балларийских транспортно–бомбардировочных воздухолётов — тяжёлых, пузатых, с двумя винтами на растянутых крыльях — пересекли границу. В полной темноте, под завывание ветра и шорох дождя по обшивке, они шли на малой высоте, прижавшись к земле Пустошей.

Задачу перед экипажами поставили коротко и жёстко.

— Короткий рейд, — сказал командир эскадрильи, тыкая пальцем в размытый контур крепости на карте. — Найти крепость где сидят эти твари, и стереть её в пыль. — Он чуть усмехнулся. — И чтобы только месиво из грязи и крови.

Лётчики переглянулись. Для многих это был шанс смыть чужой позор — не их лично, но общий для полка. «Ночные призраки» не терпели насмешек и имя полка само по себе было вызовом: они должны были приходить внезапно и исчезать так же. А тут по всему пограничью уже шли разговоры, что призраков «пощупали» и они оказались вполне себе смертными.

Они шли в ночь, надеясь вернуть себе привычное ощущение страха в чужих глазах.

Ардор, в принципе, ожидал чего–то подобного. После того, как он прошёлся по гвардейцам, зажавшим его людей как по полю с сорняками, нетрудно было угадать: ответ будет. Гордость таких частей редко переваривает подобные щелчки по носу.

Поэтому он заранее заставил всю крепость жёстко соблюдать светомаскировку. Не просто «приглушить свет» а выключить всё. Забить щели, закрыть окна, забыть про курение на открытом воздухе под страхом отправки в полк. Никаких огоньков, никаких силуэтов на башнях. Только глухие, чёрные стены, растворяющиеся в ночи.

— Запомните, — сказал он своим офицерам, стоя на тёмном плацу, когда последние лампы гасили руками. — Всё, что видно с воздуха — всё лишнее. Хотите жить — научитесь видеть в темноте, а не светить фонарями.

А рядом, на старом посадочном поле, где когда-то садились грузовые корабли возившие камни для строительства крепости, он приказал выложить магическими фонарями что–то вроде рисунка стен и башен.

Работа была ювелирная. Магические фонари давали ровный, тусклый свет, с земли казавшийся просто рассыпанным светлячками в траве. С воздуха же картинка складывалась в аккуратный силуэт: прямые отрезки стен, улиц парочка вытянутых башен, даже намёк на ворота и надвратные огневые точки. В ночной прицельной аппаратуре и на глаз — чёткая цель.

— Похож? — спросил кто-то из сержантов, глядя на результат с пригорка.

— Должен быть похож, — ответил Ардор. — Иначе не клюнут. — И добавил, уже себе под нос: — Главное, чтобы не перепутали, где настоящее, а где картинка.

Когда первые Гирголы вышли в район, над Пустошью стояла вязкая, маслянистая тьма. Туман местами поднимался хлопьями, как дым, дождь стучал по фюзеляжам, стекал по иллюминаторам.

— Вижу, — глухо сказал штурман первого борта, вглядываясь в зелёный круг ночного прицела. — Контур. Башни.