Шеф Хаоса. Книга 2 - Юрий Розин

внутри при виде ее родителей поднялось тяжелое, тянущее чувство. Ускорение. Выбросы. Аномалии. ВДНХ завтра утром. Подготовка к рейду, эссенция, кровокофе. И теперь — беременная женщина, левый мужик и Надя, которой я не могу отказать.

Чертыхнувшись, я отодвинул засов. Даже если не брать в расчет мое обещание, я не был ублюдком, который оставит беременную женщину на ночь глядя на улице в первый день Века Крови.

Надя шагнула внутрь первой. Шаг ко мне — быстрый, порывистый, — и замерла. Не обняла. Остановилась, закусив губу. Подбородок дрожал.

— Сергей, спасибо. Спасибо, что открыл. Я… — Сглотнула. — Мама хотела утром пойти в поликлинику. К врачу, на осмотр. Я вспомнила, что ты говорил — не выходить поодиночке, не ходить по городу без нужды. Я ей запретила. Наотрез. Она обиделась, не разговаривала со мной два часа. А потом…

Голос сорвался. Она вытерла глаза ладонью — быстро, зло, злясь на себя за слезы.

— Ближе к полудню с той стороны, где поликлиника, — взрыв. Огромный. Стекла в квартире выбило, всё перевернуло. Мы на полу лежали, мама кричала… Никто серьезно не пострадал, но я поняла — надо ехать к тебе. Ты говорил, что будет плохо. Ты знал. Я… поверила.

Замолчала. Вытерла нос рукавом, шмыгнула. Стояла передо мной — маленькая, растрепанная, с красным носом и мокрыми ресницами.

Я перевел взгляд на тех двоих. Они уже зашли, стояли в тамбуре.

— Сергей, — представился я.

— Оксана, — тихо назвалась женщина.

Мать Нади. Растерянная, бледная, глаза опущены. Одной рукой держалась за живот, другой — за стену, боясь упасть. Ей не хотелось здесь находиться. Это читалось во всем — в согнутых плечах, в том, как она вжимала голову, в мелких шагах.

— Евгений, — буркнул «отец семейства».

Из рассказов Нади я помнил, что он был ее отчимом. Родной отец умер, когда девушка была в начальной школе.

Лет пятьдесят, коренастый, тяжелый подбородок, глаза колючие, маленькие. Он уже смотрел мимо меня — через стеклянные окошки тамбура в зал. На лицо выплывала довольная ухмылка. В глазах читалась чисто деловая оценка.

Он смотрел на стальные ставни, на железные двери, на тихий и мирный в текущих обстоятельствах ресторан — и во взгляде уже проступало собственничество. Место ему подходило.

Я сделал над собой усилие. Ради Нади я стерплю его наглую рожу и буду ориентироваться только на его слова и поступки. Жестом указал на стулья у дальнего стола.

— Садитесь.

Надя подвела мать, помогла опуститься на стул. Оксана села тяжело, выдохнула, положила руки на колени. Евгений остался стоять. Руки в карманах.

Он заглянул в жилую зону, отгороженную перегородкой, — увидел Олега за стойкой, Витьку, который как раз выходил в зал и встал у стены, скрестив руки на груди.

Потом повернулся ко мне.

— И где ты планируешь нас разместить?

Не «спасибо, что впустили». Не «извините за беспокойство». Вопрос — с нажимом, с вызовом. Словно я — ресепшн гостиницы, а он — постоялец, заплативший за люкс.

Я молчал секунду. Две. Прости, Надя, но сейчас я не собираюсь терпеть даже одно лишнее слово, тем более такое.

— Я изначально предлагал убежище только Наде, — произнес я строго, делая шаг вперед. — Никого больше не звал. Ничего не обещал. И не собираюсь брать на себя ответственность за незнакомых людей.

Тишина.

Евгений побагровел. Медленно, от шеи к скулам.

— Ты… — Руки вылезли из карманов. — Мы беженцы! С нами беременная женщина! Ты не имеешь права нас выгонять! Ты…

— Я никого не выгоняю. Говорю, как есть.

— Как есть⁈ — Голос поднялся на октаву. — Мы пришли сюда за помощью, а ты нам тут…

Витька отделился от стены. Один шаг. Второй. Остановился рядом с Евгением, чуть сбоку. Не загораживая — просто встал. Метр девяносто ростом, широкие плечи, кустистая борода, которую он так и не удосужился постричь. Посмотрел сверху вниз.

— Ты явно не беременный, — сказал он.

Тихо. Ровно. Но от этого голоса — низкого, спокойного, без единой ноты угрозы — хотелось отступить. Потому что угроза была не в словах. Она в том, как Витька стоял, как держал руки, как смотрел — не мигая, не отводя глаз.

Евгений открыл рот. Закрыл. Скользнул взглядом по Витькиным рукам, плечам, шрамам. Что-то в его лице дернулось — агрессия схлынула, но под ней осталась злоба. Тугая, сжатая.

— Обратитесь в государственные убежища, — сказал я. — Или вернитесь в квартиру. Заколотите окна, забаррикадируйте дверь. Если будете осторожны, ничего страшного не случится.

— Сергей… — Надя. Тихо, почти шепотом. — Пожалуйста. Не руби с плеча. Давай найдем компромисс. Я…

Я посмотрел на нее. На красные глаза, на дрожащие губы, на руки, теребящие лямку рюкзака. Вина — глухая, тяжелая — легла в грудь камнем. Но какие времена — такие и решения.

— Извини. — Голос вышел ровнее, чем я ожидал. — Но твои родители должны будут уйти. Евгений — прямо сейчас. Оксана может остаться, пока мы не найдем информацию о государственных убежищах. Или пока вы не приведете в порядок квартиру. Но Евгений уходит.

Пауза.

— Если тебя или Оксану это не устраивает — я ничего не могу поделать.

Евгений взорвался.

— Я не оставлю жену и дочь с какими-то бандитами! — Голос сорвался на визг, лицо побагровело до свекольного. — Мы сейчас же уходим! Все! Вместе! И я напишу заявление, я вызову полицию, я…

Он осекся, снова встретившись взглядами с Витькой. Повернулся к Оксане:

— Вставай. Надя, идем. Мы уходим.

Оксана поднялась. Медленно, тяжело, придерживая живот. Посмотрела на меня — быстрый, виноватый взгляд, — прошептала «извините» и шагнула к выходу.

Надя не двинулась.

Стояла, сжав кулаки, и смотрела на отца. Потом на мать. Потом на меня.

И вдруг взорвалась.

Не истерика — злость. Чистая, концентрированная, выдержанная годами, как спирт в закупоренной бутылке.

— Хватит! — Голос ударил по стенам, отскочил от стальных ставней. — Хватит, слышишь⁈ Ты всю жизнь так! Всю жизнь — только ты, только твое мнение, только твои решения! Тебе человек открыл дверь! Впустил! Предложил крышу над головой твоей беременной жене! А ты вместо спасибо — права качаешь!

Евгений дернулся, открыл рот — она не дала.

— Ты не заслуживаешь того, чтобы кто-то ради тебя рисковал! Никогда не заслуживал!

Глава 8

Тишина. Только Оксана тихо всхлипнула.

Надя повернулась к матери. Голос упал — но не стал мягче. Стал тверже.

— Мам. Подумай о ребенке. О том, кто внутри тебя. О том, что будет с ним, если мы уйдем. На улицу. В разбитую квартиру без стекол. Без еды, без защиты, без ничего. — Сглотнула. — Мы должны