Шеф Хаоса. Книга 2 - Юрий Розин

В обычных условиях это означало если не приговор, то статус ущербного — точно. Но у меня был резонанс.

Умножение эффекта через точное попадание в ритм маны. Она не привязана к типу магии. Даже если я смогу написать только один сигилл, благодаря резонансу его силы будет более чем достаточно.

И, кстати, еще ведь был глиф. Костяная пластина, которую Витька вытащил из аномалии для бандитов. Тогда я не мог ее прочесть. Теперь — смогу. Смогу понять, что за символ на ней выбит и для чего он нужен.

— Всё в порядке? — Витька смотрел на мою руку, на каплю, сложившуюся в знак.

— Всё нормально, потом расскажу.

Мы пошли дальше.

Первый час я висел на Витьке с Олегом. Ноги переставлялись, но вес держали едва-едва. Молчали. Только хруст веток и тяжелое дыхание на троих.

Второй час стало легче. Не сразу, а постепенно — будто кто-то медленно выкручивал регулятор сложности обратно. Мышцы слушались чуть лучше, голова соображала чуть яснее, свинец в теле таял — не до конца, но ощутимо.

Ихор, получивший вторую магию, работал быстрее. Не просто латал раны — питал, восстанавливал, заставлял тело собираться заново.

Перерождение крови явно было верным решением. Без него я лежал бы сейчас на той поляне. Мертвый.

Через два с лишним часа я отстранился от Витьки. Шаг. Другой. Третий. Ноги дрожали, но держали. Витька шел рядом, готовый подхватить, но не лез.

А потом пришел голод.

Не тот, что бывает, когда пропустишь обед. Другой. Животный, выкручивающий, сосущий изнутри. Черная дыра в желудке, тянущая из тела последние крохи энергии. Ихор требовал топлива — калорий, белка, жира. Всего и сразу. Он восстанавливал тело на голодном баке, и организм орал от этого так, что в глазах темнело.

Я остановился, скинул рюкзак. Руки тряслись, пока расстегивал карман. Эликсиры — три бутылочки — все, что у нас осталось.

Первую выпил залпом. Металлический вкус, тепло в желудке, знакомое покалывание в венах — кровь и мана восполняются. Вторую. Третью.

Голод не ушел. Эликсир делал свое — латал кровь, подпитывал ману. Но еду не заменял. Тело требовало мяса, жира, углеводов — настоящих, плотных, тяжелых. Того, что можно сжечь и превратить в энергию для мышц и костей.

Тем не менее, животную почти что панику от недостатка еды я смог подавить. Сунул пустые бутылочки в рюкзак, закинул его на плечо. Лямки привычно впились в плечи.

— Идем, — сказал я и пошел дальше, стиснув зубы.

К полудню мы вышли к месту, где оставили вещи перед третьим периметром.

Рюкзаки лежали там, где мы их бросили, — у раздвоенной сосны, прикрытые лапником. Одежда внутри сухая, холодная, но сухая. Я стянул гидрокостюм — неопрен присох к коже, отдирался с мерзким чавканьем, оставляя красные полосы на бедрах и икрах. Натянул штаны, куртку. Чистая ткань легла на тело так мягко, что я на секунду замер, прикрыв глаза. После нескольких часов в резине — шёлк.

Телефон. Обычный, мой — сел в ноль, черный экран, кнопки мертвые. Сунул обратно и достал второй. Магический. Экран вспыхнул ровным светом, заряд — сто процентов. Как и при первом включении. Автор не соврал: эта штука будет работать всегда и везде.

Убрал во внутренний карман, ближе к телу.

— Двинули, — сказал я.

Лес редел. Сосны расступались, подлесок мельчал, снег под ногами сменялся жухлой травой с проплешинами наледи. Впереди, сквозь поредевшие стволы, проступили крыши — пансионат. Длинные двухэтажные корпуса, детская площадка, парковка.

Мы дошли до ворот.

Пусто. Ни людей, ни движения. На лавочке у дорожки — куртка, женская, светлая, брошенная как попало, рукав свисал до земли. Дальше — раскрытая книга в траве, страницами вниз, корешок переломан. Чья-то спортивная сумка валялась посреди дорожки, из нее высыпались вещи — полотенце, шлепки, бутылка воды.

У ворот стоял охранник. Мятая форма, куртка расстегнута, руки в карманах. Глаза красные, воспаленные, под ними — синева бессонной ночи. Он посмотрел на нас без интереса — так смотрят, когда уже насмотрелись и перестали удивляться.

— Что тут произошло? — спросил я.

Охранник пожал плечами.

— А хрен его знает. Люди с утра назад в себя приходить стали. Кто где лежал — там и очнулся. Кто на дорожке, кто в номере, кто в машине. Никто ничего не помнит. — Он потер глаза тыльной стороной ладони. — Сначала думали — отравление. Потом кто-то сказал — газ. Ну и понеслось. Бабы в истерику, мужики орут, дети ревут.

— Скорые вызывали?

— Вызывали. — Хмыкнул. — Приезжали через раз. Когда приезжали — грузили по двое-трое на одни носилки. Говорят, вызовов по всей Москве и области столько, что бригад не хватает. Какая-то чертовщина творится, не только у нас.

Я кивнул. Витька и Олег стояли рядом, молчали.

Ускорение уже пошло. Век Крови шел по новым правилам, и мир об этом уже начал узнавать. Хорошо по крайней мере, что в самом пансионате была только одна смерть. Какая-то бабуля умерла, так как заснула в джакузи на СПА-процедурах. Все остальные постояльцы разъехались, либо своим ходом, либо на скорых.

Мы двинулись по дороге от пансионата.

Машины. Те самые, которые мы видели по пути сюда, — вдоль обочины, на парковке, на грунтовке. Брошенные, с распахнутыми дверями, с погасшими фарами. Я заглядывал в каждую.

Пусто. Пусто. Детское кресло на заднем сиденье, рядом — пакет с соком, трубочка торчит. Пусто. Женская сумочка на пассажирском, ключи на коврике. Пусто.

В шестой машине — серебристый седан, окна запотевшие — мужчина. Пристегнут ремнем, голова упала на грудь. Руки на коленях, расслабленные. Не спит. Мертв.

Я отвел взгляд и пошел дальше.

Очередная тачка. Темно-синяя, бампер мятый, на крыле царапина. Дверь водителя приоткрыта. Заглянул внутрь — салон пустой, на приборной панели пыль, в подстаканнике — бумажный стаканчик из-под кофе. И ключи. В замке зажигания, с брелоком в виде футбольного мяча.

Я остановился. Посмотрел на салон, на руль, на стрелку бензина — почти полный бак. Секунду постоял так, потом открыл дверь шире и сел за руль.

— Ты что делаешь? — Витька подошел к окну, уперся рукой в крышу.

— Садитесь.

— Серег, это кража. Натуральная, тупая кража.

Я посмотрел на него. В упор, не моргая.

— Через пару дней брошенные машины будут стоять по всему городу. И никому до них дела не будет. Время — единственное, что мы не можем терять. Сейчас — не можем.

Витька молчал. Желваки ходили под кожей. Потом