Росомаха. Том 5 - Андрей Третьяков

Я смотрел на неё, и разочарование уходило. Она была права. Когти не должны были быть красивыми. Они должны были быть моими и разить врагов.

— Проверь их, — сказал Росс. — Ударь по камню.

Я подошёл к стене. Размахнулся и ударил.

Когти вошли в камень, как в масло. Без усилий, без звука. Я вытащил руку — на камне остались три глубокие борозды. Края были ровными, будто их вырезали резцом.

Я посмотрел на свои руки. Когти всё так же выглядели невзрачно, бледно, почти жалко. Но я знал теперь, что они могут.

— Неплохо, — сказал я.

Росс усмехнулся:

— Неплохо? Андрей, эти когти разрежут любой металл. Любую магию. Любую плоть. Они — моя сила, вложенная в тебя. И они будут расти вместе с тобой.

— Расти?

— Ты станешь сильнее — они станут острее. Ты научишься управлять магией — они научатся резать заклинания. Они — не оружие, Андрей, они часть тебя и твоего естества.

Я сжал кулаки, и когти скрылись под кожей, будто их и не было. Потом выпустил снова — легко, естественно, как дыхание.

Алиса стояла рядом и улыбалась. Алиска терлась о мою ногу. Росс смотрел, и в его золотых глазах я видел удовлетворение.

— Теперь ты готов, — сказал он. — Иди. Она ждёт.

Я знал, о ком он говорит. Госпожа. Она чувствовала это — новую силу, родившуюся в мире. И ждала.

— Не сегодня, — сказал я. — Сегодня — отдых.

Росс кивнул. Он начал таять, растворяться в воздухе, и последним исчез его взгляд — золотой, древний, спокойный.

— Встретимся, Андрей, — сказал он. — Когда придёт время.

Алиска зевнула и свернулась клубком у моих ног, тоже очень медленно исчезая.

— Я спать, — пробормотала она. — Устала.

Я поднял её на руки. Она была тёплой и лёгкой, и в этом тепле, в этой лёгкости было что-то такое, что заставляло верить в лучшее.

— Пойдём, — я протянул руку Алисе. — Домой.

Она взяла меня за руку, и мы пошли к переходу. За спиной оставалась первая изнанка, камень, прорезанный моими когтями, и тишина, в которой только что рождалась новая сила.

Я шёл и чувствовал, как в груди пульсирует что-то новое. Горячее. Живое. Оно ждало своего часа. И я знал: этот час настанет.

Рассвет встречал нас у перехода бледным, неуверенным светом, который только начинал разгонять ночную тьму. Небо на востоке светлело, переливаясь от глубокого синего к нежному розовому, и в этом свете деревня казалась нарисованной акварелью — мягкой, почти нереальной, но такой родной.

Алиска уснула у меня на руках ещё на изнанке, свернувшись в тёплый пушистый комок, и теперь посапывала, прижимаясь к груди. Она была тяжелее, чем раньше — не размером, а чем-то другим, тем неуловимым весом, который появляется, когда существо обретает силу. Я нёс её осторожно, боясь разбудить, хотя знал, что росомахи спят крепко и их сон — это тоже часть их роста. Похоже, она передумала исчезать.

Алиса шла рядом, молчаливая и сосредоточенная. Она не задавала вопросов — только иногда смотрела на мои руки, на то место, где под кожей скрывались когти, и в её взгляде читалось что-то сложное, смешанное из облегчения и тревоги. Я знал это чувство. Оно жило во мне каждый раз, когда она уходила на изнанку без меня.

— Ты не злишься? — спросил я, когда мы миновали последние дома деревни и вышли к центральной улице, где наш особняк уже виднелся в утренней дымке.

— На что? — она повернулась ко мне.

— Что я ушёл один. Что не сказал. Что…

— Злюсь, — перебила она, но в голосе её не было злости. Только усталость. — Но понимаю. Это был твой путь. Не мой. Не Бродислава. Твой.

Я хотел сказать что-то ещё, но она взяла меня за руку, ту, которой я не держал Алиску, и сжала пальцы.

— Ты вернулся, — сказала она. — Это главное.

Мы подошли к крыльцу, и я увидел, что дверь в особняк открыта. На пороге стоял Василий — не в своём обычном сюртуке, а в накинутом на плечи халате, и в руках у него был не поднос с чаем, а кочерга, которую он, видимо, прихватил из гостиной на случай опасности. Увидев нас, он выдохнул так шумно, что я услышал это с улицы, и кочерга со звоном упала на каменные ступени.

— Ваше благородие! — голос его дрогнул, и он, кажется, только сейчас понял, что держал в руках. — А я уж думал…

— Всё хорошо, Василий, — я поднялся на крыльцо. — Я вернулся. Хватит уже меня недооценивать. Я вырос, я взрослый, пойми уже.

Он смотрел на меня, на Алису, на спящую Алиску у меня на руках, и в его глазах стояли слёзы — не стыдные, не прячущиеся, а те, что бывают у старых слуг, которые любят своих господ, как родных детей.

— Я сейчас, — он засуетился, подхватывая кочергу, нашаривая в кармане ключи. — Чай поставлю, завтрак согрею. Арина Алексеевна с Лилией Сергеевной уже проснулись, волнуются. И Бродислав Иванович приехал, когда поняли, что вас нет…

Он ушёл в дом, и я услышал, как он отдаёт распоряжения на кухне, как гремит посудой, как зовёт горничных. В этом привычном, бытовом шуме было что-то успокаивающее, что-то, что возвращало меня из мира изнанки и древней магии в мир простых, человеческих забот.

— Идём, — Алиса потянула меня за руку. — Они ждут.

Гостиная встретила нас теплом камина и запахом сушёных трав. Арина и Лиля сидели на диване, обе в домашних платьях, обе бледные и встревоженные. Увидев меня, Арина вскочила, и я заметил, что вязание, которое она держала в руках, упало на пол, а сама она, кажется, даже не заметила этого.

— Андрей! — она подбежала, остановилась на секунду, разглядывая меня, и вдруг рассердилась. — Ты что творишь⁈ Среди ночи уходишь, никого не предупреждаешь, мы тут с ума сходим, Бродислав уже людей собирал, чтобы на изнанку идти…

— Арина, — я взял её за руку, и она замолчала. — Я вернулся. Всё хорошо. Ваш парень всем парням парень, усвойте уже. В огне не горит и в воде не тонет.

Она смотрела на меня, и гнев в её глазах уступал место облегчению. Она шагнула ближе, обняла, прижалась, и я чувствовал, как