Воевода - Владимир Сергеевич Василенко

— Думаете, пробьёте эту тварь? — спросил я.

— В упор, с двух стволов. Особыми бронебойными, — прищурившись, проворчал Кабанов. — Если это его не остановит, то я даже не знаю, чем его тогда брать. На крайний случай — отступим, и жар-камень рванём прямо тут, в тоннеле. Лишь бы всю крепость не спалить, к чертям. Что там наверху?

— Тоже хреново. Лезут на стены.

— Тогда лучше помоги там. Тут справимся.

Я не стал спорить и, действительно, отправился обратно на стену. К этому времени Стылые прорвались-таки в одном месте — рядом с угловой башней, на юго-восточном углу.

В бой я вступил, рухнув с неба, как охотящийся сапсан, расшвыряв в стороны сразу двоих Стылых. Ещё одного, как раз вскарабкавшегося на стену, отправил обратно ударом сжатой эдры.

— Полетай!

Пулемёт на башне в десятке метров от нас продолжал долбить, расстреливая копошащихся внизу противников. Но конкретно в этом месте у него был слепой сектор, и Стылые этим воспользовались, соорудив уже настоящую живую башню, по которой лихо взбирались всё новые и новые десантники.

То, что пехотинцы Стылых были вооружены лишь топорами, ножами да дубинами, не очень-то помогало. В бою они были свирепы и сражались с пугающим исступлением. Сбывались все самые страшные байки про них. Они ни хрена не боялись, не останавливались ни перед каким препятствием. Но самое главное — их было очень сложно убить.

Револьверные пули Стылых почти не брали — только если удачно попасть прямо в мозг. В остальных случаях пули вязли в твёрдой, как резина, плоти, кажется, вообще не причиняя им неудобств. Так же, как и обычные удары — штыками, саблями, ножами. В двух шагах от меня один из казаков гарнизона пронзил противника саблей в пузо насквозь, но тот лишь отшвырнул его страшным ударом и ринулся дальше, прямо с клинком в теле.

— Богдан, сзади! — немного невнятно из-за вылезших клыков выкрикнул Демьян. Сам он в это время отбрасывал со стены сразу двух Стылых, пытающихся пробиться ко входу в стрелковую башню. Когти его с хрустом врубались в мёрзлую плоть, отрывая целые куски.

Велесов, как и все его подопечные Дети Зверя, перекинулся в боевую форму. Мне, кажется, ещё не доводилось видеть столько разозлённых оборотней одновременно. Особенно в толпе выделялся Данила — младший из братьев Колывановых. Он полностью трансформировался, превратившись в огромного источающего синеватую эдру медведя, который, вставая на задние лапы, возвышался над обычными людьми раза в полтора. От одного его рёва кишки сжимались от ужаса, а колени сами собой подгибались.

Первое время в этой схватке ещё гремели выстрелы из револьверов, но очень быстро затихли — перезаряжать оружие было попросту некогда, и в ход пошли клыки, когти, клинки, топоры… Драка была яростная, животная — не на жизнь, а насмерть. Все мысли из головы быстро выдуло, на смену им пришли чистые инстинкты. Я в общей куче-мале отбивался от прущих снизу Стылых, краем глаза едва успевая выхватывать какие-то детали из окружающей обстановки.

Вот Стылый — тощий, косматый, полуголый, взлетает над кромкой стены, будто его кто-то подбросил снизу. Раскидывает в полёте руки с зажатыми в них топорами, глаза зияют глянцевой чернотой, будто вместо глазных яблок — глубокие провалы. Пасть, полная чёрных зубов, разинута в безмолвном крике.

Вот другие два навалились на Демьяна сзади, повисли всем весом. Я дёрнулся было помочь, но Велесов и сам смахнул их — легко, будто мешки с тряпьём. В одного тут же вцепился Нестор — прямо зубами, выдирая здоровенный кусок плоти из шеи.

Неожиданно увидел Карагай. Охотница, прыгая прямо по зубцам крепостной стены, уворачивалась от Стылых и жалила их из лука, отправляя одну стрелу за другой. Стрелы её, напитанные эдрой так, что воздух вокруг них заметно дрожал, срывались с тетивы со странноватым гудящим звуком. А вонзаясь, отбрасывали Стылых на пару шагов, будто удары кувалды.

Сам я сначала старался сбрасывать противников обратно со стены — это было быстрее всего. И, как я заметил, многие наши делали так же. Но потом мы стали сталкиваться с теми же самыми Стылыми, которых отправили полетать совсем недавно. Падение с шестиметровой высоты им было хоть бы хны — снег внизу был довольно глубокий, да и в целом они оказались весьма крепкими засранцами.

Вся эта возня стала затягивать схватку, и это было только на руку Стылым. Их становилось всё больше на стене — они пёрли наверх, как разбухающая каша, уже переливающаяся через край.

Особенно тяжко приходилось, когда снизу прилетали ледяные кометы. Они редко в кого-то попадали напрямую, но разбивались о стены башен или прямо в воздухе, вымораживая всё вокруг. Подобные же ледяные взрывы, но меньшего масштаба, случались и прямо во время боя, когда от сильного удара повреждался один из кристаллов чёрного льда, вросших в тела Стылых. Правда, в этом случае ещё было несколько секунд на то, чтобы среагировать — эмберит не взрывался мгновенно, а сначала громко трещал, покрываясь сеткой светящихся разломов.

Но всё же, кажется, именно вот эти удары аномального холода были самыми убийственными. На моих глазах двое наших мгновенно погибли от близкого взрыва чёрного льда — их обдало морозной волной такой силы, что предсмертные крики застыли в их глотках. Много было обмороженных, ещё больше — раненых, истекающих кровью.

Признаться, у меня сквозь ярость боя начали прорываться панические мысли. То есть вот так? Орда каких-то дикарей запросто захватит целую крепость? Да ещё и с ходу, даже без длительной осады?

Впрочем, в одном те, кто повёл орду в эту лихую атаку, всё же просчитались. Они не могли знать, что в крепости столько нефилимов. Если бы в обороне были только обычные люди — то им бы уже, наверное, удалось бы смять её одной безжалостной атакой. Да, потеряли какое-то количество Стылых на подходе к стенам, от нескольких артиллерийских залпов. Но потом просто задавили бы, и за счет численности, и за счёт нереальной живучести…

Я отбил дубину Стылого скрещёнными руками, укреплёнными щитом из эдры, и тут же ударил его в тощий живот Чёрным шипом — загнав его глубоко, по самую рукоять. Выплеснувшаяся из острия эдра раздробила ему нижнюю часть позвоночника, ноги подкосились. Рухнул мерзляк, как подрубленный, но продолжал тянуться ко мне руками, пытаясь схватить. При этом не рычал, не хрипел и даже, кажется, не дышал — только скалил свои чёрные блестящие зубы и таращился пустыми зенками — совершенно тупыми, даже тупее,