Без страха и упрёка 3 - Андрей Борисович Земляной

Сталин усмехнулся и спросил, что именно говорят германские офицеры, на что Маннергейм ответил уже у самой двери:

— Ничего лестного, хотя после сегодняшнего дня я начинаю понимать причины подобного отношения.

— Это неплохая рекомендация, которую при следующем награждении стоит учесть, — ответил Сталин, но Маннергейм не вышел, потому что оставил напоследок вопрос, занимавший его с середины разговора.

— Если бы я сейчас сказал, что после возвращения прикажу армии наступать на Ленинград, вы действительно всё равно отправили бы меня обратно?

Сталин несколько секунд рассматривал его и лишь после этого медленно кивнул.

— Отправил бы, потому что тогда мне было бы особенно полезно, чтобы финской армией командовал человек, который своими глазами увидел, насколько далеко мы теперь способны дотянуться и насколько серьёзно относимся к Ленинграду. Ну и конечно первым делом мы бы стёрли Хельсинки с лица земли. Просто для начала.

Маннергейм явно ожидал другого ответа, однако спорить уже не стал, слегка наклонил голову и вышел, оставив дверь тихо закрыться за собой.

Молотов подождал несколько секунд, затем повернулся к Сталину и спросил, насколько можно доверять обещанию человека, которого всего несколько часов назад пришлось силой вывозить из собственной страны.

— Наступать он не будет, если немцы не поставят его в положение, где выбора совсем не останется, потому что Маннергейм слишком давно занимается политикой и понимает простую вещь: Германия после войны может оказаться где угодно, или вообще исчезнуть с карты Европы, а Финляндия всё равно останется рядом с нами и в каком качестве — большой вопрос.

Берия закрыл лежавшую перед ним папку и спросил, возвращать ли Тихонова с группой сразу в Москву или оставить пока на Ленинградском фронте, на что Сталин, уже снова рассматривавший карту, распорядился прежде всего дать людям нормальный отдых после такого выхода.

— Только настоящий отдых, Лаврентий Павлович, а не тот, где человека утром отправляют в баню, кормят обедом, а вечером уже находят для него новое дело.

— Они вообще не мои люди, товарищ Сталин, поэтому за их распорядок я не отвечаю, — напомнил Берия, открывая блокнот.

— Тогда вам будет ещё проще удержаться от соблазна придумать им работу, а Маннергейма утром отправляйте обратно и устройте всё так, чтобы его нашли достаточно далеко от места исчезновения, потому что знать, насколько быстро мы умеем возить гостей в Москву, финнам пока совершенно необязательно.

Глава 5

Сообщаем об организации в 18 километрах от Риги в местечке Саласпилс концлагеря для малолетних и несовершеннолетних детей, где их подвергают насильственному забору крови для немецких госпиталей, подвешивая детей за ноги, а после забора ещё живых сбрасывают в трупные ямы, а также проводя медицинские эксперименты со смертельным исходом.

Всего с октября 1941 года до января 1943 в лагере замучено и убито более пятисот детей всех возрастов[2].

Из сводки штаба партизанского движения Генштабу. 19 января 1943 года

Шторм-2

Первый снаряд ушёл в сторону Ленинграда ровно в семь часов, и тяжёлая пушка мягко качнулась на гидроцилиндрах, расчёт открыл затвор, и пустая гильза с грохотом и дымком от сгоревшего пороха, покатилась по настилу, пока командир батареи дальнобойных пушек майор Эрих Крамер смотрел на секундную стрелку часов в ожидании выстрела второго орудия.

— Фельфебель, после третьего залпа запросите у наблюдателей уточнение, а ветер проверяют после каждого выстрела, потому что за утро он уже дважды менялся и расходовать боезапас впустую я не собираюсь, — приказал он телефонисту, отступая в сторону, чтобы не мешать подносчикам.

До Ленинграда было далеко, и город давно превратился для людей батареи в набор цифр: дальность, азимут, поправка и расход снарядов. При ясной погоде на горизонте иногда удавалось различить грязноватую полосу дыма, но сегодня низкая облачность закрывала всё, поэтому артиллеристы спокойно стреляли по цели, которую большинство из них никогда не видело собственными глазами.

Позицию оборудовали ещё осенью, четыре тяжёлых орудия разнесли достаточно далеко друг от друга, между площадками проложили ходы сообщения, погреба углубили и усилили брёвнами, сами площадки окружили мощными брустверами, командный пункт вынесли в сторону, а для расчётов приготовили перекрытые щели и несколько землянок. Русские район батареи давно знали и регулярно пытались его накрыть, однако даже удачный налёт редко давал больше нескольких убитых, оборванной связи и разбитых машин, потому что для уничтожения тяжёлой пушки требовалось либо прямое попадание, либо очень близкий разрыв, а пока противник добивался нужной точности, люди уходили в укрытия и уцелевшие орудия продолжали стрелять.

Именно поэтому одинокий бомбардировщик, появившийся между облаками почти точно над позицией, сначала вызвал у Крамера не страх, а привычную досаду, на бессмысленную суету. Зенитчики открыли огонь, однако бомбардировщик не маневрировал и продолжал идти тем же курсом, словно батареи под ним вообще не существовало.

— Расчётам уйти в укрытия, орудия оставить и не изображать из себя героев! — крикнул Крамер, увидев, как командир второго расчёта всё ещё задерживается у затвора.

Люди побежали к траншеям, а через несколько секунд от самолёта отделилась одна тёмная точка, настолько одинокая, что