Системный тактик 3 - Максим Игоревич Крынов

Каждое слово попадает точно в цель. Отец не льстит и не преувеличивает, однако его одобрение приобретает вес, которого я раньше от него не слышал. Отец чуть наклоняется ко мне, и этот жест выглядит очень доверительным.

— Ты допустил ошибки на переговорах с Селестой, но понял их, ты молодец. Ты подготовился к разговору с Лакнером и применил полученный урок, и я вижу твои усилия, Корбин. Я доволен тобой и хочу продолжать работать вместе. Вместе мы многого достигнем.

От этих слов и от того, как и кем они сказаны внутри поднимается сильное и болезненно приятное чувство. Хочется немедленно пообещать, что я оправдаю доверие, подготовлю следующий выпуск, заработаю деньги и стану наследником, которого отец никогда не будет стыдиться. Его ожидания уже не воспринимаются внешним требованием; разум сам начинает искать способы сделать их собственными.

При этом я сохраняю способность размышлять. Могу отвернуться, возразить или напомнить себе, что Эдвин намеренно воздействует на меня. Свобода не исчезла, однако и любое несогласие теперь требует осознанного усилия.

— Теперь представь, что вслед за похвалой я предложу отдать мне управление бюллетенем, отказаться от своей доли и заняться учёбой, правильно это аргументировав. Я мог бы объяснить, что защищаю тебя от перегрузки, сохранить тот же голос и заверить, что горжусь твоей готовностью довериться моему опыту. И ты бы мог предпочесть довериться.

Он прав, я уже чувствую, насколько легко благодарность за признание связалась бы с желанием уступить ему.

— Доводы остались бы слабыми, — продолжает Эдвин. — Наше соглашение не изменилось, а твой труд не утратил ценности. Однако отказ показался бы неблагодарностью. Ты начал бы помогать мне убеждать тебя.

Харизма исчезает из его голоса.

Тепло во взгляде гаснет, лицо возвращается к холодной неподвижности. Передо мной опять сидит сдержанный, трудночитаемый глава Дома, которого я считал безэмоциональной глыбой льда.

Разница ошеломляет. Теперь становится ясно, что знакомая холодность Эдвина не является отсутствием эмоций, это результат постоянного контроля.

— Я не вкладывал в Харизму ни единого балла, я не способен убрать характеристику или снизить ее, — объясняет отец. — Часть её действия сохраняется в любом разговоре. Поэтому я держу лицо неподвижным, говорю ровно, редко использую жесты, не приближаюсь к собеседнику без необходимости. Но даже эта маска создается с помощью Харизмы, как это не удивительно. Она помогает мне создать абсолютно точное впечатление человека, чьи эмоции не участвуют в решениях. Иногда это впечатление неверно, но оно позволяет окружающим спорить со мной, не опасаясь, что вместе с моим доводом им придётся преодолевать моё расположение или разочарование. При семнадцати единицах обычная просьба главы Дома легко воспринимается приказом. Слуга может согласиться со мной до того, как оценит собственные возможности. Управляющий скроет возражение, поскольку не пожелает терять моё одобрение. Младший партнёр может принять невыгодное условие, а позднее убедит себя, что сам счёл его разумным. Особенно опасно применять такую силу к детям, подчинённым, должникам и людям, находящимся в страхе. Их право не согласиться со мной и без того ограничено положением и возрастом. В молодости я считал развитую Харизму преимуществом, которое глупо оставлять без применения. Мира объяснила мне ошибку. После одного спора она сказала, что согласилась со мной, но не может определить, было ли согласие её собственным. Это не было обвинением в использовании навыка, и я тогда не использовал Харизму сознательно. Но мне хватило характеристики, моего положения и желания победить в разговоре.

Эдвин говорит о случившемся с привычной сухостью.

— С тех пор я предпочитаю недополучить согласие, а не обнаружить, что окружающие разучились мне возражать. Глава Дома, которому сообщают лишь приятное, будет жить в вымышленном мирке. Среди людей на верхах хватает харизматичных личностей, попросту невозможно общаться с множеством властьдержащих людей и не повысить характеристику хотя бы до пятнадцати. Но используют ее редко как раз по описанным мной причинам. Вдобавок никому не хочется прослыть человеком, который манипулирует другими с помощью харизмы, это сильно запятнает репутацию.

Он ненадолго задерживает на мне взгляд.

— Сегодня я показал тебе правду. Я действительно доволен твоей работой и действительно хочу продолжать её вместе. Но истинность слов не отменяет давления, с которым их можно произнести. Запомни собственное желание немедленно заслужить новую похвалу, хорошенько запомни, Корбин. Так действует подавляющая Харизма, когда её обладатель не оставляет собеседнику даже пространства для собственных мыслей.

За окном появляются заборы и стены усадьб нашего квартала.

— По мере роста характеристики ты научишься делать людей спокойнее, смелее, откровеннее и восприимчивее к твоим предложениям, но будь осторожнее с этим.

Отец вновь становится тем Эдвином, которого знает семья: сдержанным, ровным и внешне безэмоциональным. Только теперь эта маска уже выглядит для меня именно маской. Теперь я знаю, что за ней скрывается человек, который способен заполнить своей Харизмой любой разговор в любой компании и каждый день сознательно этого не делает. Даже когда мы с ним ругались в его кабинете, Эдвину было достаточно пару предложений, произнесенных с соответствующей Харизмой, чтобы переубедить меня, но отец не обратился к этому преимуществу.

Глава 7

Вот и настал день, которого я долго ждал.

Лицейский сюртук висел на спинке кресла, вычищенный до тёмно-синего блеска и заново подогнанный портным.

За время болезни я потерял около пяти килограммов (хотя и прежде не мог похвастаться крепким телосложением). Плечи прежнего сюртука обвисали, а воротник позволял просунуть под него два пальца, не расстёгивая застёжек. Портной убрал лишнюю ткань со спины и боков, сохранил серебряную окантовку и знак учебной группы на груди.

На низком столике ждала ученическая сумка из коричневой кожи. Я вчера вечером сложил в неё две общие тетради, записи по пропущенным занятиям, учебник по строению энергетических каналов, сборник задач по расчёту экспедиционных запасов, пенал с письменными принадлежностями и кошель, где лежали несколько серебряных монет и горсть меди.

Заключение Варрена разрешало теоретические занятия и присутствие на упражнениях в качестве наблюдателя, так что не стоит беспокоиться, что меня, к примеру, вызовут отработать прием в паре.

После сна Фокус восстановился полностью. Расходовать его в лицее без нужды я не собирался. Анализ, конечно, мог разобрать чужие слова, связать мелкие реакции и подсказать, где человек говорит одно, а готовится сделать другое, однако все это могло заменить обычное наблюдение. Так что Фокус пусть останется на самый крайний случай, где его расход будет действительно оправданным (и не слишком явным,