Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух

Подобное я замечал уже давно. За множество жизней я даже прикидывал, сколько разных сообщений обычно понимают люди каждого вида. У австралопитеков у меня выходило примерно восемьдесят-сто. У хабилисов — чаще около ста пятидесяти-двухсот, если считать не только звуки, но и устойчивые жесты, щелчки и знакомые сочетания. Точных чисел здесь быть не могло; я просто много раз жил среди них и со временем начал примерно понимать, насколько богат их обычный обмен.

Хабилису этого хватало для довольно сложных сообщений: показать, куда ушёл зверь, напомнить, кто раньше поступил плохо, попросить принести предмет, позвать конкретного человека, отвести ребёнка в нужное место, выполнить знакомую работу после другой. Я встречал и особенно способных хабилисов, которые сами находили новое применение старому приёму. Тонкая, например, знала животных и местность лучше многих молодых эргастеров, стоявших сейчас на другом берегу.

Но с эргастерами мне всё чаще хватало одного объяснения. Я менял человека, предмет или место, а они всё равно понимали, что делать дальше. Хабилису чаще приходилось заново показывать новый случай. Я хорошо помнил эту разницу и по собственным прежним жизням: в теле эргастера мне было проще удерживать не только отдельные действия, но и то, почему одно должно следовать за другим.

Крикливый неожиданно выкрикнул в сторону Щербатого короткий знак. Щербатый точного значения знать не мог, но сразу напрягся по тону и выражению лица, тогда как мне слово было знакомо: «грязный».

Очень давно этот знак означал прежде всего настоящую грязь на теле или еде. Позже австралопитеки и хабилисы начали так называть человека после неприятного поступка — примерно в смысле «плохой» или «подлый». Но сейчас Щербатый был чист и в эту минуту вообще ничего не сделал Крикливому.

Щербатый оскалился и ответил угрозой. Тихий тут же ударил молодого по плечу и оттеснил назад. Крикливый сопротивлялся и при этом явно наслаждался тем, что добился реакции. Он назвал Щербатого «грязным» не потому, что хотел что-то о нём сообщить. Он просто хотел его оскорбить.

5

Мы набирали воду почти час, продолжая следить друг за другом, а потом обе группы не спешили расходиться. Оружие оставалось рядом, но после первых понятных обменов люди уже больше рассматривали чужаков, чем пытались их напугать.

Эргастерские дети приблизились первыми, хотя Шрамная не позволила им подойти вплотную. Несколько подростков сели так, чтобы видеть наши горшки, а наши дети рассматривали длинные чужие копья. Женщины тоже изучали друг друга. Взрослые мужчины сохраняли расстояние и удобные позиции, постепенно переходя от демонстрации угрозы к обычному наблюдению.

Я снова смотрел, кто к кому держится. Крепкий сегодня защищал Щербатого, а через несколько дней мог сам с ним сцепиться. Тонкая часто держалась рядом с двумя женщинами, но в другом споре одна из них могла поддержать её соперницу. Ровный помогал детям разных матерей и ни с кем не держался постоянно. У эргастеров некоторые связи выглядели устойчивее. Длинный снова и снова возвращался к одним женщинам и детям, Шрамная особенно резко защищала трёх конкретных молодых, а Тихий заметно влиял на Крикливого. Ещё несколько взрослых и детей тоже почти всё время держались вместе и при опасности подходили к остальным.

До семьи моего времени здесь было очень далеко. Но внутри большой группы уже ясно выделялись несколько устойчивых групп родственников. Одни и те же взрослые держались возле одних и тех же детей, вместе отгоняли чужих и помогали своим. После ссоры двух взрослых эти связи не исчезали на следующий день. У эргастеров я видел такое всё чаще.

Самое интересное вскоре произошло среди детей. Маленькая эргастерка заметила птицу в мелководье, поднялась и несколько раз пробежала по берегу, размахивая руками. В одном этом ничего необычного не было: животным подражали и намного более древние приматы.

Потом девочка остановилась перед другим ребёнком, указала на себя и показала что-то вроде «я маленькая птица». Мальчик секунду смотрел на неё, развёл руки шире и ответил: «я большая птица». Девочка тут же побежала от него, а третий ребёнок вмешался уже не из-за настоящей птицы в стороне. Он принял игру и начал помогать маленькой птице убегать от большой.

Через минуту четверо детей уже играли в одно и то же. Один прятался, другой нападал, девочка падала, поднималась и снова становилась маленькой птицей. Настоящая птица вскоре улетела, а дети даже не посмотрели ей вслед.

Наши дети смотрели с интересом. Один мальчик тоже замахал руками, другой побежал за ним. Но когда настоящая птица исчезла, игра быстро превратилась в обычную погоню и борьбу за палку. Они повторили движения, но не продолжили притворяться птицами вместе.

Я уже видел такие игры в прежних жизнях эргастером и не собирался объявлять этих детей первыми существами с воображением. Но рядом с хабилисскими детьми разница была заметна особенно хорошо. Эргастеры договорились, кто кем считается, и дальше реагировали уже на роль другого ребёнка. Настоящей птицы рядом не было, однако всем троим хватало общего выдуманного условия, чтобы продолжать игру. В прежних жизнях я видел у эргастеров похожее и в более серьёзных делах: они легче договаривались о том, что будут делать позже или что должен делать человек, которого сейчас рядом нет.

Мои дети рядом не выглядели несчастными. Они были сыты, шумели, дрались, мирились, тянулись к матерям, боялись хищников и понятия не имели, что через два миллиона лет кто-то станет спорить об их месте среди предков человека. Для них это была обычная жизнь.

Я знал то, чего не знали они: хабилисы со временем исчезнут. Ещё долго будут жить рядом с другими Homo, но среди людей моей первой жизни их потомков уже не будет. Раньше после такой мысли я снова начал бы искать способ спасти весь вид. Теперь вспомнил старую женщину с плохими зубами, которая утром смогла нормально поесть благодаря варёной пище. Даже если через несколько поколений здесь забудут керамику, сегодня этот горшок уже помог ей.

Я всё равно хотел, чтобы люди научились делать горшки без меня и показали это детям. Просто теперь не считал бесполезной вещь только потому, что через несколько поколений её могут забыть.

Когда я подумал о далёком будущем, снова вспомнил Счастье. Я не видел её почти миллион лет, успел прожить множество жизней и забыть лица тысяч людей, но её знак помнил сразу. Мне очень хотелось узнать, где она сейчас и что успела увидеть без меня.

Пока я сидел у горшка, к нему подошёл худой эргастерский подросток, который