Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух

Ровный лежал там же, где упал. Двое детей сидели возле его ног, пока одна из женщин не увела их. Младший несколько раз тянул мёртвого за пальцы и ждал, что тот ответит. Тело ещё было тёплым, и люди не сразу полезли к нему с каменными ножами. Но мяса после боя было много, и вскоре Ровного положили рядом с убитыми эргастерами.

Чуть дальше остались лежать эргастеры. Трое уже умерли, а Тихий, который до драки пытался удерживать своих, ещё дышал: левая нога была повреждена ниже колена, в боку торчал обломок деревянного копья. Он пытался отползти и повторял запрет тем, кто приближался. Я увидел его состояние слишком поздно. Щербатый ударил первым, другой хабилис сразу присоединился, и пока я, шатаясь, добирался до них, старый эргастер успел закрыть голову руками, получить копьё в грудь и тяжёлый камень. Через несколько секунд он перестал двигаться.

Последним живым эргастером поблизости остался тот самый подросток, которого я напугал у горшка. Он лежал примерно в двадцати шагах от места первой схватки, левая голень была вывернута неестественно, копьё валялось в стороне. Судя по следам, во время боя он пытался отползти, но повреждённую ногу либо придавили, либо ударили ещё раз. В руке подросток держал небольшой камень и, увидев Щербатого, швырнул его лёжа. Камень не долетел, а Щербатый даже не замедлил шаг.

Мне пришлось встать между ними. От резкого движения берег снова качнулся, но я удержался и поднял копьё поперёк дороги. Щербатый раздражённо показал на подростка, потом на мёртвых: чужак жив — значит опасен; убьём — будет мясо. Я показал на три тела эргастеров и на Ровного: мяса и так хватит. Потом указал на подростка, на себя и ясно дал понять: этого не трогать, он под моей защитой.

Щербатый возразил сразу: чужой будет есть нашу пищу, потом может снова стать опасным и вообще не относится к нашей группе. За ним остановились ещё двое мужчин. Один явно не хотел новой драки, второй смотрел, уступлю ли я. Я повторил запрет и уже не объяснял причин. После боя моё мнение значило больше, чем утром: несколько минут назад пятеро людей слушались меня и благодаря этому удержались вместе.

Крепкий подошёл сбоку и молча встал рядом. Моих причин он не разделял и никакой жалости к чужаку не демонстрировал, но в текущем споре поддержал меня. Щербатый оценил двоих противников, выругался привычной связкой звуков и жестов и согласился отступить с условием, что при новой угрозе подростка убьют. Я подтвердил, что опасность остановлю сам. После этого он ушёл к телам, а спасённый эргастер дождался, пока я опущу копьё, и бросил в меня второй камень. На этот раз расстояние было меньше, поэтому камень попал в грудь.

9

Разделка началась ещё до того, как я смог нормально заняться ранеными. Никакого победного пиршества не было: люди устали, многие кровили, дети держались ближе к взрослым, двое раненых громко стонали. Однако рядом лежало много мяса, и оставлять его хищникам никто не собирался. Сначала вскрыли взрослого эргастера, затем женщину, позже подтянули тело Тихого. Ровного положили рядом, и через некоторое время тот же каменный отщеп, которым снимали мясо с чужого бедра, пошёл по его ноге.

Тогда я ещё не знал имени Ууквы и просто следил за ним внимательнее остальных. При каждом движении режущего камня по телам его взрослых подросток дёргался, несколько раз закрывал лицо. Потом увидел, что Ровного режут теми же камнями, и надолго замер. Объяснять ничего не пришлось. Он сам увидел, что мои сородичи едят своего погибшего так же, как его людей.

В первых жизнях я бы от такого отвернулся. Запах человеческого мяса когда-то вызывал у меня тошноту сильнее крови. Но за миллионы лет я видел это слишком много раз. Люди могли любить родственника при жизни, плакать после его смерти и всё равно съесть тело. Моё старое человеческое отвращение никуда не исчезло, но я давно перестал пытаться навязать его каждой древней группе. Ровного мне было жаль. Выбрасывать его мясо только потому, что в моей первой жизни так было нельзя, я не собирался.

Сначала я занялся своими. Они уже много раз видели, как я лечу раны, поэтому сами показывали повреждения и терпели то, что им не нравилось. Порез Крепкого оказался поверхностным; я промыл его, удалил грязь, приложил размятые листья растения, которое в этом теле переносил хорошо, и закрепил повязку полосой обработанной шкуры. Тонкая сама протянула повреждённую кисть: один палец был сильно ушиблен, второй, вероятно, треснул, поэтому я ограничил движение простой шиной. Прыгун отделался длинной неглубокой раной на голени. Щербатый долго отказывался подходить, но после того, как из рассечённого уха снова пошла кровь, всё-таки сел рядом и демонстративно отвернулся.

Лечение своих давно никого не удивляло. Люди сами показывали раны, приносили воду, держали детей во время промывания и терпели боль, потому что уже знали: после моих действий обычно становится лучше. Ууква всё это видел. Потом заметил корень, который я давал от боли, узнал его и показал: растение помогает, нога болит.

Я несколько секунд рассматривал его уже иначе. Передо мной был не дикарь, впервые столкнувшийся с медициной. Семья подростка знала местные полезные растения и передала ему хотя бы часть этих знаний. Я отрезал небольшой кусок корня, разжевал сам, затем протянул ему. Он понюхал, узнал запах и начал жевать без дальнейших уговоров, а когда спустя некоторое время я снова приблизился к сломанной ноге, испугался настолько сильно, что закричал ещё до прикосновения.

Первый осмотр только убедил его, что от моих рук будет больно. Ууква ударил меня ладонью по лицу и попал прямо по разбитой губе. Я отшатнулся, сплюнул кровь и посидел несколько секунд, чтобы не ответить ему тем же. Силой ломать его сразу не имело смысла. Я показал, что пока трогать не буду, и вернулся к своим раненым. Пусть смотрит, как Крепкий спокойно даёт промывать порез, Тонкая терпит шину на пальцах, а ребёнок после обработки рассечённого лба получает еду и засыпает возле матери.

К вечеру подросток перестал бросаться камнями. Когда я подошёл в третий раз и показал, что хочу осмотреть ногу, он долго следил за руками, а затем убрал свои. Перелом оказался закрытым: кожа была цела, стопа сохраняла тепло и нормальный цвет, прикосновения ниже повреждения он чувствовал достаточно хорошо,