Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух

чтобы попытаться пнуть меня здоровой ногой после болезненного надавливания. Основная деформация приходилась на кости голени, и без исправления положения шансы на нормальное сращение были плохими.

Сначала я подготовил две прямые планки, мягкую прокладку из шкуры и травы и длинные полосы для фиксации. Затем показал Крепкому и ещё двум мужчинам, где держать тело. Подростку дал дополнительный кусок обезболивающего корня и постарался объяснить: сейчас будет очень больно, зато без этого нога срастётся хуже. Он понял достаточно, чтобы испугаться ещё сильнее, но спокойно лежать всё равно не собирался.

Крепкий удержал плечи, второй мужчина таз, Тонкая неожиданно села у головы и не позволяла подростку кусать руки. Я осторожно исправил положение голени и не остановился, когда он начал кричать и вырываться: прервать всё на середине означало причинить боль без пользы. Добившись приемлемого положения, сразу наложил заранее приготовленную шину и закрепил её так, чтобы не пережать ткани. После фиксации стопа оставалась тёплой, чувствительность сохранялась, цвет не ухудшился, и только тогда я позволил людям отпустить пациента.

После этого Ууква лежал мокрый от пота и смотрел на меня с такой ненавистью, что объяснять её не требовалось. Я протянул ему воду; сначала он отвернулся, потом всё-таки взял сосуд и выпил. На сегодня с него хватало.

10

Уходить в тот же день было невозможно. Слишком многие получили ранения, моё головокружение не проходило, а подростка с только что зафиксированным переломом нельзя было сразу тащить по берегу. В нескольких сотнях шагов находилась прибрежная роща с водой, тенью и достаточно открытыми подходами, поэтому группа перенесла туда пищу и сохранившиеся вещи.

К этому времени Ровного почти полностью разделали. Голову я забрал раньше, чем дошла очередь до неё, из-за чего Щербатый снова попытался спорить: мозг был пищей, и выбрасывать его он не собирался. Я разрешил взять мягкие ткани, но показал, что кости головы нужны мне. Причины он не понял, однако после недавнего спора со мной снова связываться не стал.

Череп пришлось готовить несколько дней. Я удалял остатки мягких тканей, промывал кость и подсушивал её в тени и дыму, чтобы не тащить с собой гниющую голову. Ууква следил особенно внимательно. Он не понимал, почему я разрешил съесть Ровного, а его череп забрал и сохранял отдельно.

Череп я собирался использовать как сообщение для Счастья. Я не видел её почти миллион лет, но продолжал повторять наш общий язык, чтобы не забыть его до следующей встречи. Если впереди действительно жил другой реинкарнатор, на черепе можно было оставить такие знаки, которые никто из обычных людей этой эпохи случайно не повторит. Я хотел вырезать свой знак, знак Счастья и направление. Возможно, она никогда этого не увидит, но другого способа сообщить ей, что я здесь был, у меня не было.

В роще мы задержались дольше, чем я рассчитывал. Моя голова постепенно пришла в норму, раны у большинства начали затягиваться, а перелом подростка требовал постоянного контроля. Он сопротивлялся уже не лечению как таковому, а собственной беспомощности. Стоило боли немного уменьшиться, как он попытался подняться, опираясь на сломанную ногу; после этого пришлось несколько минут удерживать его и снова объяснять, почему вес переносить нельзя. На следующий день он попробовал то же самое, только дождался, пока я отвернусь.

Еду Уукве сначала приносил я, потом начали приносить и другие. Тонкая несколько раз оставляла ему мягкую пищу, Крепкий однажды принёс мясо и сел неподалёку. Дети быстро привыкли, что чужак лежит рядом. Даже Щербатый перестал ждать от Ууквы немедленного нападения, хотя при каждом удобном случае напоминал мне, что тот жрёт нашу еду.

Через несколько дней Ууква потянул меня за руку, указал на рот и протянул: «а-а-ам». Я дал ему мягкое мясо. Этот звук был старше хабилисов. В очень далёких жизнях дети возле еды постоянно повторяли «ам-ам-ам», а в некоторых группах со временем появлялось короткое «ма». Так ребёнок звал того, кто его кормил и заботился о нём; чаще всего это была мать.

Когда-то мне нравилось думать, что я сам помог закрепить некоторые старые звуки. Но после этого прошло столько поколений, что люди давно меняли их сами. Ууква доел мясо, снова потянулся и повторил просьбу. Я назвал его наглым по-русски. Слов он не понял, но по интонации улыбнулся. Впервые я увидел у него улыбку, обращённую ко мне, а не страх или злость.

Мои хабилисы прекрасно узнавали друг друга, но постоянных звуковых имён у них я почти не слышал. Отсутствующего человека можно было показать через родство, характерный жест или недавнее событие. «Крепкий», «Тонкая» и остальные существовали только у меня в голове. У эргастеров я несколько раз слышал один и тот же набор звуков, на который подросток неизменно отзывался. Я повторил его с вопросительной интонацией. Он сразу ткнул себя в грудь и отчётливо сказал: «Ууква». Потом показал на меня.

Русское имя я потерял так давно, что уже не был уверен даже в его звучании. Но имя, которое когда-то дала мне Счастье, я помнил. У эргастеров существовал старый радостный возглас — его издавали при удаче, хорошей встрече, успехе. Я показал на себя и протянул: «Хура-а-а». Последний звук вышел длиннее, чем я собирался. Ууква ответил почти тем же звуком — «Хурааа», — и после моего подтверждения уже знал, как меня звать.

11

За следующие дни Ууква рассказал намного больше, чем я ожидал, и всё равно меньше, чем мне хотелось. Мы пользовались всем сразу: жестами, звуками его группы, рисунками на земле, камнями вместо людей, разыгрыванием действий. Если он не понимал меня, я пробовал иначе. Если не понимал я, Ууква раздражался и повторял громче. Иногда по его лицу было видно: подросток уже подозревает, что я нарочно не понимаю очевидную для него вещь.

Старая женщина, о которой он рассказывал, жила далеко. Насколько именно далеко, выяснить не удавалось. Она делала горшки, держала айяйии, который почти никогда не умирал, а если умирал, могла получить нового. У неё имелись хорошие копья, сумки, верёвки, рубящие орудия и ещё несколько вещей, которые Ууква описывал уверенно, но доступных ему обозначений не хватало, чтобы я понял, о каких предметах идёт речь.

Однажды Ууква нарисовал две скалы, провёл между ними линию и снова показал «камень-нет». Я решил, что там нет камней. Потом — что проход завален. Ууква раздражённо стёр рисунок, сложил из настоящих камней маленький проход, перегородил его поперёк и повторил те же звуки. Сам он прекрасно знал, о чём говорит. Не хватало только отдельного слова,