Правнук Петра - Алексей Лапышев

— Всем.

— И девушкам тоже? — уточнила Алина.

— Особенно девушкам.

Аня улыбнулась так, что я понял: вечером мне обеспечена награда.

Или наказание.

Возможно, оба варианта сразу.

Прокофий Демидов первым ударил ладонью по подлокотнику кресла.

— Вот это правильно! — заявил он. — Наконец-то не танцы одни да французские ужимки. Лев, слышишь? Будешь объяснять, как железо делается. И не вздумай мяться.

— Я не мну́сь, — спокойно сказал Лев.

— Вот и хорошо.

— Заводы — дело серьёзное, — заметила Матрёна Антиповна. — Но девочек можно учить и учёту. Запасам. Лазаретам. Управлению людьми.

— Можно, — кивнул я. — Нужно.

— Я дам учителей истории и права, — произнёс Долгоруков.

Михаил посмотрел на отца быстро, почти удивлённо.

Тот заметил.

— Что? — спросил Василий Михайлович.

— Ничего, отец.

— Тогда не смотри так, будто я только что разрешил тебе взять штурмом Сенат.

— Я не…

— Пока не разрешил.

Юсупов усмехнулся.

— Я могу найти хороших преподавателей языков. Французский, немецкий, турецкий. Возможно, персидский, если молодые люди проявят терпение.

Я едва не усмехнулся собственной мысли.

До Ивановых, Бакихановых, Кимов, Шнайдеров, Крайцеров, Кумани и Багратиони ещё нужно было дойти. Они были там — на юге, на севере, на дальних берегах. Будущие круги будущей Империи.

Но начинать надо было здесь.

С семерых.

— Фехтование и верховую езду я возьму на себя, — сказал Черкасский.

— А я добавлю казачью науку, — произнёс Ефремов. — Как в поле жить, как людей вести, как не теряться, когда приказа нет, а делать надо.

— Это полезнее многих книжек, — заметил Шереметев.

— Книжки тоже нужны, — спокойно сказал Строганов. — Без них человек умеет побеждать в одном бою и проигрывает десять лет спустя.

Он посмотрел на молодёжь.

— Я могу заниматься картами, дорогами, устройством губерний, торговыми путями. Объяснить, почему одна пристань иногда важнее красивого дворца, а хороший мост — ценнее десятка речей.

— А я дам доступ к мастерским, — добавил Демидов. — Не просто картинки смотреть. Пусть сами попробуют. Поймут, как сталь куется, почему пушка лопается, откуда берётся цена ружья и зачем армии нужны не только герои, но и сапоги.

— Вот это правильно, — поддержал Ефремов. — Герой без сапог далеко не уйдёт.

— Особенно зимой, — сказал Борис.

— Особенно зимой, — подтвердил его отец.

Анастасия Долгорукова перевела взгляд на меня.

— Вы понимаете, Даниил Петрович, что, предлагая это, вы создаёте не просто кружок для молодых людей?

— Понимаю.

— А что создаёте?

Я посмотрел на Аню.

Она стояла рядом. Маленькая, рыжая, упрямая. Моя жена. Моя любовь. Мой якорь во всех мирах, где я успевал найти её.

Потом я посмотрел на юношей и девушек.

Таких разных.

Будущих воинов, врачей, дипломатов, строителей, управленцев.

— Круг людей, которые однажды смогут отвечать за страну, — сказал я.

В тишине звенело что-то большее, чем слова.

Шереметев медленно поднялся.

— Хорошо, — произнёс он.

И это «хорошо» прозвучало почти как приказ.

— Начинайте.

Позже, когда гости уже разъезжались, молодёжь ещё долго не расходилась.

Борис требовал реванша.

Николай Черкасский доказывал, что в следующий раз не даст мне пространства для манёвра.

Лев спрашивал, действительно ли я понимаю что-то в кораблях.

Александр хотел узнать, какие именно карты я считаю полезными.

Михаил молчал больше остальных, но я видел: он уже строит в голове схему занятий, расписание, порядок.

Евдокия тихо говорила с Аней.

Мария и Алина обсуждали лошадей, но быстро перешли на тему раненых и полевых лазаретов.

Анна Демидова спрашивала, какие припасы нужны в долгой дороге.

Варвара Строганова попросила показать ей карту северных морей.

Елизавета Юсупова говорила о музыке так, будто музыка тоже может быть частью большой работы.

Елизавета Черкасская слушала всех и почти не вмешивалась — но я заметил, что рядом с ней почему-то не вспыхнул ни один спор.

Хорошая способность.

Очень хорошая.

— Они тебе нравятся? — тихо спросила Аня.

— Да.

— Даже Борис?

— Особенно Борис. Такие люди иногда создают беду. Но без них никто не идёт в атаку, когда страшно.

— А Михаил?

— Будет строить планы.

— Николай Юсупов?

— Договариваться.

— Черкасский?

— Лезть туда, куда нормальные люди не полезут.

— Лев?

— Спасать всех, когда у остальных закончатся пушки, мосты и еда.

— Строганов?

— Делать так, чтобы через десять лет у нас были пушки, мосты и еда.

— Ефрем?

— Напоминать всем, что люди — не цифры в бумагах.

Аня задумалась.

— А девушки?

Я посмотрел на них.

— Девушки будут держать всё то, без чего мужчины очень быстро превращают любую победу в красивую катастрофу.

Она тихо засмеялась.

— Хорошо сказал.

— Я иногда умею.

— Немного?

— Очень немного.

Она ткнула меня пальцем в бок.

— Неисправим.

— Ты же знала, за кого выходила.

— Конечно знала.

И в её голосе было столько тепла, что я на секунду забыл про двор, заговоры, престол, Елизавету, Петра Фёдоровича и всю огромную, тяжёлую историю, которую нам предстояло сдвинуть.

Домой мы ехали поздно.

Петербург за окнами кареты был тёмным и мокрым. Фонари дрожали в лужах, редкие прохожие кутались в плащи, на мостовой глухо стучали копыта.

Аня сидела рядом, положив голову мне на плечо.

Мы молчали.

Не потому, что говорить было не о чем.

Наоборот.

Слишком много было сказано за один вечер.

Слишком много началось.

Когда карета остановилась у нашего дома, я первым вышел, подал ей руку. Она посмотрела на меня снизу вверх и вдруг не отпустила ладонь.