Правнук Петра - Алексей Лапышев

— Это значит, что я не падаю без причины.

— Отлично! Значит, надо будет устроить выезд.

— Борис, — строго произнесла его сестра Мария, подходя к нам, — не начинай знакомство с того, чтобы немедленно утащить гостей куда-нибудь на лошадях.

— А что плохого в лошадях?

— Ничего. Но люди обычно сначала разговаривают.

— Это долго.

Мария Шереметева была похожа на брата — тоже рыжая, тоже невысокая, с живыми глазами. Но в ней не было его опасной поспешности. В ней было тепло.

Такое редкое, настоящее тепло, от которого человек рядом вдруг начинает говорить честнее, чем собирался.

— Не слушайте его, — сказала она Ане. — Он готов скакать в любую погоду и уверен, что весь мир создан для кавалерии.

— А разве нет? — возмутился Борис.

— Нет.

— Тогда мир плохо устроен.

— Может быть, — сказала Аня. — Но я тоже люблю лошадей.

Борис просиял.

— Вот! Я же говорил, что разумные люди есть.

— Я сказала, что люблю лошадей, а не тебя.

— Это уже начало.

— Борис!

Он рассмеялся.

Юсуповы подошли почти бесшумно.

Николай Борисович был темноволос, красиво одет, держался легко. Но за этой лёгкостью чувствовался ум. Он словно играл в разговор, но никогда не забывал, что игра может стать серьёзной.

— Николай Юсупов, — сказал он. — Ваше появление стало главным украшением нынешней недели.

— Вот это уже звучит опасно.

— Почему?

— Украшения обычно ставят на полку и любуются. А я не люблю стоять на полках.

— Тогда вы, вероятно, больше похожи на редкую книгу.

— Которую пытаются прочитать?

— Или запретить.

— Это ещё хуже.

Николай улыбнулся.

— Значит, мы понимаем друг друга.

Его сестра Елизавета была совсем другой. Тёмноволосая, тихая, с мягкими движениями. Она не пыталась привлечь внимание, но рядом с ней оно само задерживалось.

— Анна Петровна, — сказала она. — Я слышала, вы любите музыку.

— Люблю. Хотя на станции… — Аня осеклась.

Я едва заметно сжал её пальцы.

Елизавета не подала виду, что заметила странность.

— Музыка умеет хранить то, что люди не всегда могут сказать, — произнесла она. — У нас дома есть старый итальянский клавесин. Если захотите, приезжайте. Я сыграю вам кое-что.

— С удовольствием, — ответила Аня.

Черкасские не стали ждать приглашения.

Николай Бекович-Черкасский двигался так же быстро, как его отец. Невысокий, темноволосый, с острым взглядом. В нём чувствовалась горная пружина.

— Николай Александрович, — сказал он. — Вы правда были на Кубе?

— Был.

— И сражались с пиратами?

— Пришлось.

— Сколько их было?

— Достаточно.

— Это не ответ.

— Хороший ответ. Когда людей слишком много, их перестают считать. Когда слишком мало — тоже.

Николай хмыкнул.

— Неплохая мысль.

— Пользуйся.

— А вы фехтуете?

— Иногда.

— Опять иногда? — вмешался Борис. — Дан, ты самый подозрительный человек, которого я встречал.

— Спасибо.

— Это не похвала.

— Всё равно спасибо.

Елизавета Черкасская подошла к Ане и сразу заговорила не о слухах, не о болезни, не о Петербурге.

— Вам здесь не слишком тяжело?

Аня посмотрела на неё внимательнее.

— Почему вы спросили?

— Потому что в больших домах иногда труднее дышать, чем в маленьких.

— Бывает.

— Если захотите уйти от шума — скажите. Я знаю в этом доме тихую галерею. Там старые карты и никого нет после ужина.

— Спасибо.

Елизавета кивнула. Просто. Без лишней нежности.

Но Аня потом шепнула мне:

— Она хорошая.

Я тоже так подумал.

Демидовы появились основательно.

Лев Демидов был высоким, светловолосым, могучим. Рядом с ним я неожиданно почувствовал себя почти изящным. Но лицо у него было не грубое — внимательное. Он смотрел на людей так, как мастер смотрит на сложный механизм: не ради того, чтобы разобрать, а чтобы понять, как он работает.

— Лев Прокофьевич Демидов, — сказал он.

— Даниил.

— Вы моряк?

— Немного.

— Корабли строить умеете?

— Немного.

Он посмотрел на меня с заметным сомнением.

— Всё у вас немного.

— Это полезное слово.

— Нет. — Лев покачал головой. — Если делать дело, надо понимать точно: умеешь или нет.

— Согласен. Тогда скажу так: корабли я люблю. И понимаю, что они должны быть крепкими, быстрыми и не тонуть.

Лев вдруг улыбнулся.

— Это уже похоже на правду.

Анна Демидова была высокой, красивой, с прямым взглядом. Она не теряла времени на пустые любезности.

— Анна Петровна, — сказала она Ане. — Я слышала, вы хорошо переносите лечение.

— Я его почти не заметила.

— Тогда вам повезло.

— Почему?

— Потому что обычно люди замечают лечение только тогда, когда оно плохо организовано.

Аня рассмеялась.

— Вы любите всё организовывать?

— Люблю, когда люди не умирают из-за того, что кто-то забыл вовремя привезти чистую воду, бинты или дрова.

На секунду её голос стал жёстче.

И я понял: вот эта девушка однажды будет держать на себе госпитали, склады, обозы, целые города. Не потому, что ей нравится власть. А потому, что ей не всё равно.

Строгановы подошли позже остальных.

Александр Строганов был спокоен. В нём не было броской яркости Бориса, лёгкой иронии Николая Юсупова или колючей опасности Черкасского. Но рядом с ним сразу становилось понятнее, что делать дальше.

Опасное качество.

— Александр Николаевич Строганов.

— Даниил Латин.

— Я слышал, вы интересуетесь морем, дорогами и торговлей.

— А ещё армией, заводами, школами, городами и тем, почему люди каждый раз умудряются ломать хорошо работающие вещи.

— Значит, вам будет скучно в России.

— Наоборот. Здесь столько работы, что скучать некогда.