Правнук Петра - Алексей Лапышев

— Семерых старших. И четырнадцать молодых.

— Волков и волчиц?

— Пока ещё щенков.

— Дан!

— Что? Я же любя.

Она рассмеялась, но тут же покачала головой.

— Ты невозможен.

— Это не недостаток. Это природное свойство.

За дверью негромко кашлянул камердинер.

— Господин Латин, пора.

Я взглянул на Аню.

— Ну что, госпожа Латина? Пойдём знакомиться с будущей Империей?

Она чуть крепче сжала мою ладонь.

— Пойдём, муж мой.

Дворец Шереметевых светился уже издалека…

Вечер только начинался, над Невой лежала влажная сизая мгла, на мостовых поблёскивали лужи после дневного дождя, а окна большого дома горели ровным золотом. У парадного подъезда стояли кареты — одни богаче других. Лакеи в ливреях помогали гостям выйти, принимали меховые плащи, шляпы, трости.

Слуги двигались бесшумно, уверенно, как хорошо отлаженный механизм.

Дом был старый, богатый, уверенный в себе. Не кричащий богатством, как иной дворец выскочки, а спокойный. Здесь не пытались доказать, что Шереметевы велики. Здесь это и так знали.

— Неплохо устроились, — тихо заметил я.

— Завидуешь? — шепнула Аня.

— Оцениваю.

— Конечно. Ты у меня исключительно практичный человек.

— Я ещё и очень скромный.

— Это я уже заметила.

Нас встретил сам хозяин.

Пётр Борисович Шереметев был в тёмно-зелёном кафтане с золотым шитьём, высокий, крепкий, с лицом человека, который слишком много видел в жизни, чтобы легко доверять чужим словам. Но при виде Ани его строгие черты сразу смягчились.

— Анна Петровна, — сказал он, беря её руку. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Благодарю, Пётр Борисович.

— Мы все рады. Дом без смеха молодых становится слишком похож на казарму. А казарма, поверьте старому солдату, хороша только тогда, когда в ней живут солдаты.

Аня улыбнулась.

— В таком случае я постараюсь не дать вашему дому превратиться в казарму.

— Вот и прекрасно. — Он перевёл взгляд на меня. — Даниил Петрович.

— Пётр Борисович.

— Надеюсь, Петербург не успел вам наскучить.

— Пока нет. Он слишком занятный город.

— Осторожнее с этим словом. В Петербурге всё занятное обычно кончается либо карточным долгом, либо дуэлью, либо службой.

— Значит, будем держаться подальше от карт.

Шереметев посмотрел на меня внимательнее. Не холодно. Просто оценивающе.

— Это разумно.

— Иногда я бываю разумен.

— Иногда? — тихо переспросила Аня.

Я едва заметно поклонился ей.

— Моя жена склонна преуменьшать мои достоинства.

— Это полезное качество для жены, — заметил Шереметев. — Иначе мужчины совершенно перестают видеть берега.

— Пётр Борисович! — послышался от дверей женский голос. — Вы держите молодых на пороге, как рекрутов перед смотром.

К нам быстро подошла Варвара Алексеевна Шереметева.

Маленькая, рыжеволосая, живая, с таким выражением лица, будто она уже знала про каждого гостя что-нибудь забавное и, возможно, опасное. В ней было столько движения, что рядом с ней даже неподвижные предметы начинали казаться недостаточно бодрыми.

— Анна, дорогая моя! — Она обняла Аню, не обращая внимания на этикет ровно настолько, насколько позволяла хозяйка дома. — Дай я посмотрю на тебя. Ну вот. Глаза живые, щёки есть, упрямство на месте. Значит, всё хорошо.

— Почти, — сказала Аня.

— Почти — это уже лучше, чем было неделю назад. А вы, Даниил Петрович, — Варвара Алексеевна повернулась ко мне, — будьте добры, не стойте с таким видом, будто собираетесь захватить мой дом и устроить здесь штаб.

— Я просто пытаюсь понять, где у вас выходы.

— Пётр Борисович, вы слышите? Он признался!

— Это военная привычка, — невозмутимо сказал я.

— Молодой человек, — Варвара Алексеевна прищурилась, — военные привычки редко бывают безобидны. Но вы мне нравитесь. Пока.

— Это уже много.

— Не обольщайтесь. Мне многие нравятся. Недолго.

Она увела Аню в гостиную, а Шереметев задержал меня на мгновение.

— Сегодня здесь будут люди, которым я верю, — сказал он тихо. — Не во всём, не всегда, но верю. Они знают, что произошло с моей дочерью. И знают, что это не простая болезнь и не простое исцеление.

— Понимаю.

— Тогда не тратьте времени зря.

— Не собираюсь.

Он кивнул. Коротко, по-военному.

И пропустил меня в дом.

__________________________________________________________________________________________________

Гостиная была полна света, голосов и движения.

Горели свечи в высоких канделябрах, на стенах блестели зеркала, старые портреты Шереметевых смотрели сверху с выражением семейного превосходства. Где-то в углу тихо играли скрипка и клавесин, но музыка не мешала разговорам — только связывала их, как тонкая золотая нить.

Я заметил Долгоруковых почти сразу.

Василий Михайлович стоял у камина, прямой, светловолосый, с лицом спокойным и сухим. Он не производил впечатления человека, который умеет очаровывать. Он производил впечатление человека, который умеет побеждать, потому что не считает нужным тратить силы на лишнее.

Рядом с ним была его супруга, Анастасия Васильевна. Мягкая, светлая, почти спокойная на первый взгляд. Но я слишком часто видел таких женщин в разных мирах и эпохах.

Обычно именно они замечали, кто лжёт, кто боится, а кто уже решил предать, но ещё не нашёл подходящего случая.

Юсуповы держались чуть в стороне, как люди, привыкшие выбирать место в комнате так, чтобы видеть всех. Борис Григорьевич был одет без излишней яркости, но каждая деталь его костюма стоила больше, чем половина деревень вокруг Петербурга. Он улыбался мягко, разговаривал тихо, слушал внимательно.

Таких людей опасно недооценивать.

Черкасские — наоборот, будто не могли стоять спокойно. Александр Александрович Бекович-Черкасский двигался быстро, резко, с лёгкой хищной энергией. Казалось, он и в гостиной видел не люстры и картины, а фланги, расстояния, укрытия и возможные пути атаки.

Прокофий Демидов был огромен.

Не просто высок — именно велик телом, голосом, размахом руки, тяжёлым смехом. Он говорил с кем-то о заводских печах так горячо, словно речь шла о победе в войне. Возможно, для него это и было одно и то же.

Григорий