Правнук Петра - Алексей Лапышев

явно дорогое. Рыжие волосы собрали лентой, оставив у висков несколько прядей. Она выглядела младше, чем моя привычная Аня со станции. И одновременно — удивительно взрослой.

Красивой.

Очень.

— Что? — спросила она, заметив мой взгляд.

— Ничего.

— Врёшь.

— Думаю, что мне невероятно повезло.

Она на секунду смутилась. Потом вздёрнула подбородок.

— Да. Повезло.

— Скромность украшает женщину.

— А меня и без того есть чем украшать.

— Тут не поспоришь.

Столовая Шереметевых встретила нас светом, запахом еды и внимательными взглядами.

Длинный стол был накрыт без дворцовой чрезмерности, но богато: белая скатерть, серебряные приборы, фарфор, высокие свечи. На блюдах лежали стерлядь под соусом, жареный гусь с яблоками, телятина, пироги с грибами и рыбой, каплуны, соленья, мочёная брусника, тёмный хлеб. В отдельной посуде — густая уха, от которой поднимался прозрачный, пряный пар.

Во главе стола сидел Пётр Борисович Шереметев.

Он был именно таким, каким я успел его запомнить по нескольким прежним встречам, из прошлой памяти: высокий, светловолосый, уже с тяжёлой сединой у висков, прямой, спокойный. Человек, который мог не повышать голоса, но всё равно заставлял остальных слушать.

Рядом с ним — Варвара Алексеевна. Маленькая, рыжая, живая, с быстрыми глазами. Аня была похожа на неё куда сильнее, чем хотела бы признавать.

Напротив сидели Борис-Порфирий и Мария — я вспоминал…

Боря — невысокий, рыжий, быстрый даже за столом: он всё время то тянулся за хлебом, то барабанил пальцами по скатерти, то пытался поймать взгляд сестры, чтобы обменяться какой-то тайной шуткой.

Маша — тоже рыжая, но мягче лицом, внимательнее. Она сразу посмотрела на Аню так, словно не видела её год, а не всего несколько дней.

Мы вошли.

Пётр Борисович поднялся.

— Анна.

В его голосе не было показной нежности. Только сдержанное облегчение человека, который слишком долго боялся за дочь.

Аня остановилась.

— Батюшка.

Он подошёл, взял её за плечи, внимательно посмотрел в лицо.

— Как ты?

— Хорошо.

— Не лги отцу.

Она хотела ответить сразу, привычно и упрямо. Но вдруг сдалась, опустила взгляд.

— Страшно было.

Пётр Борисович кивнул.

— Верю.

И обнял её.

Коротко. Крепко.

Потом повернулся ко мне.

Мы с ним несколько секунд смотрели друг на друга.

Тесть.

Слово было странным. Особенно для человека, который успел быть кем угодно: солдатом, капитаном, наследником, магом, бродягой, владельцем компаний, правителем городов… Но вот зятем Петра Шереметева я ещё не был.

— Даниил Петрович, — сказал он наконец. — Рад видеть вас на ногах.

— Благодарю, Пётр Борисович.

— Вы были близки к смерти.

— Был.

— И всё же вы здесь.

— Видимо, у смерти нашлись дела важнее.

Варвара Алексеевна тихо фыркнула.

— Вот теперь я вижу, что он действительно очнулся. Прежний Даня лежал бы бледный, молчаливый и смотрел так, будто просит прощения за то, что всех напугал. А этот уже дерзит смерти.

— Матушка, — укоризненно сказала Аня.

— Что «матушка»? Я правду говорю.

Она подошла, взяла меня за руку.

— Садитесь оба. И ешьте. Молодые люди после болезни всегда либо хотят умереть, либо требуют три обеда сразу. Вы, судя по виду, из вторых.

— Я с утра уже понял, что это очень разумный дом, — сказал я.

Боря усмехнулся.

— А я думал, ты скажешь: «очень опасный».

— Почему?

— Потому что у нас матушка главнокомандующая.

— Борис, — спокойно произнёс Пётр Борисович.

— Молчу, батюшка.

Он действительно замолчал. На целых полминуты.

Обед пошёл сначала неровно.

Все старались говорить о простом: о погоде, о том, что Нева рано схватилась ледком у берега, о новостях из армии, о столичных слухах. Но под каждым словом лежало другое.

Болезнь.

Покушение.

Смерть, которая прошла рядом.

Аня держалась спокойно, но я чувствовал, как она иногда замирает. Особенно, когда Пётр Борисович упоминал, что в доме усилили охрану, а возле ворот теперь дежурят проверенные люди.

— Проверенные кем? — спросил я.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Мною.

— Тогда хорошо.

— Не вполне, — ответил он. — Потому что нынче даже проверенные люди имеют привычку принадлежать не одному господину.

За столом стало тише.

Вот она, Россия.

Не сказочная, не готовая лечь к ногам и ждать реформ. Здесь каждый род помнил старые обиды, каждый гвардейский офицер видел себя вершителем судеб, каждый иностранный посол считал русскую смуту удобным товаром.

А над всем этим — умирающая императрица.

И законный наследник, которого слишком долго прятали.

Я положил вилку.

— Пётр Борисович.

Он поднял глаза.

— Надо заново познакомиться со всеми.

— Со всеми?

— С теми, кого вы считаете нужным. С роднёй. С друзьями. С людьми, которым доверяете. С теми, кому не доверяете тоже. — Я помедлил. — Я был почти при смерти. После такого на многое смотришь иначе.

Варвара Алексеевна перестала улыбаться.

Боря подался вперёд.

Маша посмотрела на Аню.

А Пётр Борисович медленно кивнул.

— Верно говорите.

— Я хочу знать, кто рядом с нами. Не по титулу. Не по словам. По делам.

— Это желание взрослого человека, — сказал он.

— Мне пришлось им стать.

В его лице что-то дрогнуло. Почти незаметно.

— Хорошо, Даниил Петрович. Сделаем. Пригласим.

— Не всех сразу, — добавил я. — И без лишнего шума.

— Разумеется.

Боря вдруг оживился.

— А можно и меня?

— Куда? — спросил отец.

— Знакомиться. Смотреть. Слушать. Я не ребёнок.

— Ты именно ребёнок, — невозмутимо сказал Пётр Борисович.

— Мне восемнадцать!

— Вот и веди себя хотя бы на семнадцать.

Маша прикрыла