Правнук Петра - Алексей Лапышев

Строганов выглядел спокойнее всех. Светловолосый, сдержанный, внимательный. Он слушал, почти не вмешиваясь, но я сразу понял: этот человек привык думать не сегодняшним ужином и не завтрашним приказом. Он мыслил дорогами, складами, землями, потоками товара, поколениями.

И наконец — Степан Данилович Ефремов.

Высокий, гибкий, черноволосый. Он держался просто, даже нарочито просто, но простота эта была не от незнания света. Нет. Он просто не считал нужным играть в чужие игры.

Атаман.

Человек, которого признают не потому, что у него есть бумага с печатью, а потому, что за ним идут.

— Даниил Петрович, — произнёс Шереметев достаточно громко, чтобы гости обернулись. — Позвольте представить вас тем, кого я считаю своими друзьями.

Ну вот.

Началось.

— Князь Василий Михайлович Долгоруков, — сказал Шереметев.

Я поклонился.

— Для меня честь познакомиться с человеком, чьё имя в армии произносят с уважением.

Долгоруков посмотрел прямо на меня.

— Уважение армии, молодой человек, получают не за имя.

— Я согласен.

— Хорошо. Значит, у нас уже есть первая общая мысль.

— Это неплохое начало.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Возможно.

Анастасия Васильевна чуть наклонила голову.

— Мы рады видеть Анну Петровну здоровой. В Петербурге о ней говорили много.

— Петербург вообще любит говорить, — ответила Аня.

— Особенно о том, чего не понимает, — согласилась Долгорукова.

Юсупов подошёл следующим.

— Борис Григорьевич Юсупов, — представился он сам, с мягким поклоном. — Ваше выздоровление уже стало предметом нескольких весьма разных бесед.

— Надеюсь, хотя бы часть из них была доброжелательной.

— О, безусловно. — Юсупов улыбнулся. — Но доброжелательность при дворе — вещь сложная. Её, как хорошее вино, следует проверять не по цвету, а по последствиям.

— Мудрый совет.

— Я люблю советы, которые можно применить до того, как станет поздно.

Его жена, Ирина Михайловна, была строже. В её взгляде чувствовались вера, достоинство и привычка не принимать лёгких ответов на важные вопросы.

— Господь сохранил вас обоих, — сказала она Ане. — Значит, для чего-то вы нужны.

Аня на мгновение стала серьёзной.

— Я тоже так думаю.

— Тогда не забывайте: дар не делает человека выше других. Он делает его ответственнее.

— Не забуду.

Черкасский пожал мне руку крепко и быстро.

— Даниил Петрович, — сказал он. — О вас уже ходит много слухов.

— Это опасно?

— Пока нет. Но слухи — как кавказские тропы. Если не знаешь, куда идут, можешь оказаться над пропастью.

— Тогда буду смотреть под ноги.

— Смотрите не только под ноги. Иногда опасность летит сверху.

— Приму к сведению.

Наталья Петровна Черкасская улыбнулась Ане спокойно и тепло.

— Не слушайте мужчин, дитя. Они всюду видят пропасти и заговоры. Иногда человек просто хочет выпить чаю.

— Я люблю чай, — сказала Аня.

— Вот и чудесно. Значит, мы с вами точно найдём общий язык.

Прокофий Демидов рассмеялся так, что несколько дам невольно обернулись.

— Вот это я понимаю! Молодой муж, молодая жена, чудесное исцеление, столица, званый ужин. Только не вздумайте тут все слишком серьёзными сделаться, а то Петербург от тоски провалится в Неву!

— Город жалко, — сказал я. — Придётся постараться.

— Правильно говоришь! — Демидов хлопнул меня по плечу так, что я чуть не сделал шаг вперёд. — А ты крепкий. Это хорошо. Худых я не люблю. Худой человек много рассуждает, а когда надо бревно поднять — сразу вспоминает о тонкости души.

— Прокофий Акинфиевич, — мягко заметила его жена Матрёна Антиповна, — не все государственные дела решаются брёвнами.

— Плохие дела — да. Хорошие — часто.

Она посмотрела на меня с лёгкой улыбкой.

— Не слушайте его во всём. Но если он заговорит о железе, мастерах, заводах или снабжении — слушайте внимательно. В этих вещах он редко ошибается.

— А в людях? — спросил я.

Демидов хмыкнул.

— В людях ошибаются все. Просто одни признают, а другие строят дворцы вокруг своей ошибки.

Строганов говорил тише.

— Даниил Петрович, — произнёс он. — Рад знакомству. Пётр Борисович писал о вас с редким для него теплом.

— Значит, он умеет писать тепло?

— Иногда. Если считает, что это необходимо.

— Тогда я польщён.

— Не торопитесь. — Григорий Николаевич едва заметно улыбнулся. — Тёплые слова старого солдата часто означают, что он намерен внимательно смотреть, что вы сделаете дальше.

— Это честно.

— Да. Честность — удобная вещь. Она экономит годы недоверия.

Ефремов подошёл последним. Не потому, что колебался. Просто не спешил.

— Степан Данилович Ефремов, — сказал он. — Донской атаман.

— Даниил Петрович Латин.

— Слыхал.

— Надеюсь, не только плохое.

— Плохое люди обычно рассказывают охотнее. Но я не люблю судить по чужим словам.

Он посмотрел на меня внимательно, без придворной улыбки, без игры.

— Ты жену любишь?

В гостиной на мгновение стало тише.

Вопрос был простой. И очень неслучайный.

Я повернулся к Ане. Она стояла рядом, не опуская глаз.

— Больше жизни, — ответил я.

Ефремов кивнул.

— Тогда, может, и выйдет из тебя толк.

— А если бы ответил иначе?

— Не понравился бы ты мне.

— Справедливо.

— У нас на Дону с этим просто. Кто своих не бережёт — тот и чужих не сбережёт.

Я запомнил эти слова.

Потому что в них было больше будущей политики, чем в половине столичных трактатов.

Ужин оказался долгим.

И хорошим.

На столе было всё, чем могла гордиться богатая русская усадьба: стерлядь, дичь, пироги, грибы, соленья, сыры, жаркое, фрукты, вина. Аня особенно оживилась, когда увидела большие блюда с пирогами.

— Я говорила, что русская еда лучше кубинской, — шепнула она.

— Ты говорила, что русская еда лучше любой еды на свете.

— Потому что это правда.

— А как