Правнук Петра - Алексей Лапышев

Тела запоминали.

Аня, как всегда, быстрее привыкла к ритму. В ней вообще было что-то кошачье: маленькая, быстрая, рыжая, упрямая, и совершенно бесполезно пытаться объяснить ей, что чего-то делать не следует.

Я сделал выпад — медленный, учебный.

Она ушла в сторону, поймала моё запястье, развернула, попыталась провести подсечку.

Я удержался.

— Неплохо, — сказал я.

— «Неплохо»? — возмутилась она. — Я тебя почти уронила.

— Почти — главное слово.

— Ах вот как?

В следующий миг она налетела на меня уже всерьёз.

Мы закружились по комнате — тихо, быстро, босыми ногами по гладким доскам. Я перехватил её руку, Аня вывернулась, толкнула меня плечом, я поймал её за талию.

И в этот самый момент в дверь тихонько постучали.

Мы не услышали.

Дверь приоткрылась.

На пороге застыла молоденькая служанка с подносом. На подносе стояли кувшин, таз, чистые полотенца и маленькая коробочка с душистым мылом.

Девушка увидела нас.

Я — босой, взъерошенный, в одной рубахе, которую успел кое-как накинуть на плечи.

Аня — раскрасневшаяся, с рассыпавшимися по спине волосами, в лёгкой нижней сорочке, причём сидит у меня на руках и явно собирается в следующий миг либо смеяться, либо бить меня локтем.

Служанка стала цвета свёклы.

Я, не выпуская Аню, спокойно кивнул.

— Спасибо. Поставьте там.

Она не двинулась.

— И на будущее, — добавил я всё тем же ровным голосом, — не входите, пока не позволим.

Девушка торопливо присела в поклоне, поставила поднос так резко, что чуть не расплескала воду, и исчезла за дверью.

Мы с Аней молчали.

Потом она уткнулась мне лбом в плечо.

Плечи у неё задрожали.

— Даже не начинай, — предупредил я.

Она подняла голову.

— Ты сказал это таким голосом.

— Каким?

— Будто принимаешь доклад о передвижении прусской армии.

— А что мне надо было сказать?

— Не знаю. Может, «простите, мы тут случайно воюем с мебелью»?

Я представил лицо служанки и всё-таки рассмеялся.

Аня смеялась вместе со мной. Долго. Без удержу. До слёз.

А потом вдруг всё стало тихо.

Она обняла меня за шею, уже не смеясь.

Я сел на край кровати, и она устроилась рядом, прижавшись боком. Так мы и сидели, глядя на комнату, на тяжёлую мебель, на холодный рассвет за окнами, на пламя в камине.

— Красиво, — сказала Аня.

— Красиво.

— И страшно.

— Да.

Это был не наш привычный отсек. Не станция. Не каюта на корабле. Не дом на острове, который мы однажды отстроили почти с нуля. Здесь всё было старше нас, тяжелее, медленнее. Каждый предмет словно жил долгой жизнью до нашего появления и не собирался объяснять, как именно в неё вписаться.

Россия восемнадцатого века.

Империя с армией в сотни тысяч человек, с победами над Пруссией, с Сенатом, Синодом, гвардейскими полками, дворцовыми родами, крепостными деревнями, дымными заводами, ледяными портами и бесконечными дорогами.

Империя, которую можно было поднять выше.

Или окончательно сломать.

— Ты думаешь о делах, — тихо сказала Аня.

— Да.

— Ещё минуту назад ты говорил, что в топку смущение. Теперь отправишь туда весь мир?

— Нет. Мир оставим. Он нам пригодится.

Она ткнула меня пальцем в грудь.

— Дан.

Я посмотрел на неё.

— Мы вместе, — сказала она. — Слышишь? Не ты в своей великой исторической авантюре, а мы.

— Слышу.

— И не смей опять пытаться одному решать, кто будет жить, кто куда пойдёт и где нужно спасать империю.

— Я никогда…

Она посмотрела так, что я осёкся.

— Ладно. Иногда пытался.

— Иногда?

— Часто. Но с благими намерениями.

— Вот это у тебя и опаснее всего.

Я накрыл её ладонь своей.

— Принято, госпожа Шереметева.

Она на секунду застыла.

Это имя ещё не стало привычным. Не до конца.

Анна Петровна Шереметева.

Моя жена в этом мире.

Дочь Петра Борисовича.

И, если всё пойдёт так, как должно, однажды — женщина, рядом с которой будет стоять император.

— Звучит странно, — призналась она.

— Мне нравится.

— Тебе всё нравится, если в этом есть риск, заговор и возможность кого-нибудь поставить на место.

— Неправда.

— А ещё я.

— Особенно ты.

В дверь постучали снова. На этот раз громче и осторожнее.

— Войдите, — сказал я.

Появилась уже другая служанка — старше, спокойнее. Она низко поклонилась.

— Сударь, сударыня… Пётр Борисович изволят просить вас к столу, когда будете готовы.

— Передайте: будем, — кивнул я.

Она ушла без поспешного бегства. Но дверь закрыла особенно аккуратно.

Аня проводила её взглядом и снова тихо рассмеялась.

— Кажется, о нас уже знают.

— В доме Шереметевых? Через четверть часа будет знать весь Невский.

— Дан!

— Что? Большой дом. Хорошая связь.

К обеду мы спустились почти вовремя.

Почти — потому что Аня минут десять воевала с непривычным платьем, а я пытался понять, сколько пуговиц на камзоле человек должен застегнуть, чтобы выглядеть достойно, но не умереть от удушья.

— В твоём времени было проще, — проворчал я, глядя на своё отражение в высоком мутноватом зеркале.

— В моём времени мужчины хотя бы не жаловались на одежду.

— В твоём времени мужчины носили сапоги, рубаху, пояс и шпагу. Это честная экипировка. А тут на мне половина лавки галантерейщика.

Аня подошла, поправила мне шейный платок.

— Не дёргайся.

— Я не дёргаюсь.

— Ты воюешь с кружевом.

— Оно первое начало.

Она улыбнулась.

На ней было платье цвета тёмного мёда — не слишком пышное, домашнее, но