Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

вылетом. — Первое, порог. Планка потребления ползёт непрерывно, через четверо суток под неё уходят средние одарённые, включая половину лекарского состава города. Каждые сутки промедления стоят от полутора до двух тысяч жизней по текущему темпу. Второе, разведка. Сегодня объект осматривали вплотную. Мы не знаем, замечено ли наблюдение, и обязаны считать, что замечено. Система, которая списала Демидова за двое суток до допроса, умеет реагировать на угрозы. Окно, двадцать четыре часа. Дальше вероятности работают против нас по всем строкам.

— Штурм готовим на завтра, на вечерние сумерки, — полковник провёл ладонью по карте. — Два кольца, инженерная разведка по кабелям, глушение внешних линий. Состав штурмовой группы согласован с Канцелярией, менталисты идут первым эшелоном, старший, капитан Балков.

Балков. Я вспомнил его чёрную перчатку и отметил себе: до завтра выкроить минуту и посмотреть его руку, лекарь я или где. И вернулся к карте.

План обсуждали ещё час, по узлам, мои требования касались людей в цехах, если они там есть, и духов, чью роль в бою я забрал под собственную команду, отрезав военным даже поле для дискуссии. Возражать никто не стал. После сегодняшнего дня слово «духи» в этом здании произносили как род войск.

Расходились за полночь. Военные вышли первыми, унося кальки, Серебряный задержался, собирая свою папку, и уже в дверях, спиной ко мне, получил вопрос, который я держал наготове с самого лифта.

— Игнатий. Что имел в виду Радулов? Про Государя и руку, которая держит карандаш.

Он остановился. Спиной ко мне, с папкой под мышкой, и пауза вышла длиннее, чем было положено.

— Бред загнанного человека, — сказал он, не оборачиваясь. — Попытка посеять недоверие. Я бы не тратил на неё ваше внимание, у вас завтра штурм… — он, видимо, сам услышал, как это звучит, потому что добавил, уже с порога, торопливее нужного: — Разбирать её будем после операции. Если сочтёте нужным. Доброй ночи, Илья Григорьевич.

Дверь закрылась. Я стоял и смотрел на эту дверь с профессиональным интересом, потому что за все месяцы нашего знакомства я впервые видел, как Игнатий Серебряный мажет. Человек, выдающий информацию по каплям, человек, у которого на любой мой вопрос было три заготовки и вежливая пауза, сейчас ответил торопливо, шаблоном, и сбежал за дверь под прикрытием пожелания доброй ночи.

Серебряный врал. Не о факте, факта я не знал, он врал о том, что вопрос пустой. Третий пункт лёг у меня на лист к первым двум, к «знакомому следу» Ворона и «почему меня не жжёт» Лены, я обвёл все три и оставил до после штурма. Три отметки на листе указывали в одну сторону. Куда именно, я пока не понимал.

В кабинете остались мы с Фырком. Бурундук устроился на подоконнике, полуприкрыв глаза, и держал остаточный канал на духов, отходивших от завода дальним кружным путём, тремя маршрутами, как я приказал. Я разбирал карту завтрашнего штурма, время шло к часу ночи.

Фырк молчал. Фырк, который комментирует даже собственный сон, молчал минут пять подряд, и когда я поднял голову от карты, он застыл, глядя белыми глазами в тёмное окно, шерсть на его загривке стояла дыбом.

— Фырк.

— Двуногий, — произнёс он, и я впервые за два года услышал, как у духа-хранителя стучат зубы. — Там, у машины. Шипа оглянулась с отхода, последний раз, с трубы. Из темноты за брюхом отделился ещё один силуэт. Он выше человека. Чернее остальных, чернее всех. Тот рой копошится, суетится, носит… а этот ходит. Между кабелями, вокруг железа. Как хозяин по цеху, — Фырк сглотнул, и зубы его простучали ещё раз. — И я его уже видел, Илья.

Глава 12

В семь утра я собрал в кабинете тех, кому положено было знать про ночное видение, Грача, Лену и Серебряного. Фырк сидел на столе. Выглядел он плохо, шерсть свалялась, хвост лежал, как неживой, и я начал с него, потому что начинать надо было с анамнеза.

— Рассказывай ещё раз, — сказал я. — Медленно, по порядку. Что Шипа видела, что ты понял, где не уверен. Без художеств только.

— Ладно. Записывай, лекарь. Силуэт вышел из-за машины, когда наши уже отходили. Рост, полтора человеческих, может, два. Чёрный. Не как рой чёрный, гуще. Рой рядом с ним смотрится, как копоть рядом с углём. Он не летал и не дёргался. Он ходил. Обошёл машину кругом, потрогал два кабеля, постоял. Эта тварь не суетится, двуногий. Она ходит там, как мастер по цеху. Проверяет смену.

— Дальше. Ты сказал ночью, что видел его раньше.

— Видел, — Фырк почесал бок, дольше, чем требовалось. Я знал эту его манеру, так он тянул время, когда вспоминать не хотелось. — В Эфесе, когда ты копался в памяти турка. Я сидел у тебя на плече и смотрел то же кино. Там, в бункере, за плечом твоего папаши стояла тень. Ты её тогда принял за дефект чужой памяти, картинка и правда была дрянная. А я запомнил походку. Походка, двуногий, это как запах, её не подделаешь. Ночью на заводе ходил тот же самый.

— Насколько уверен?

— Настолько, что у меня зубы стучали, если ты не заметил, — огрызнулся он. — У меня, между прочим, нервная, тонкая организация. Уверен, лекарь. Пиши в карточку, тот же.

— Тогда последний вопрос анамнеза. Вчера он видел вашу разведку. Шипа сидела у него над двором, Ворон читал следы у периметра. Почему он вас отпустил?

Фырк опустил лапу и некоторое время молчал, что само по себе было ответом.

— Не знаю, — сказал он наконец. — И вот это, двуногий, хуже всего остального. Когда тварь бросается, я понимаю. Когда тварь смотрит на тебя и даёт уйти, значит, у неё на тебя другие планы. Спроси у своего счетовода, как это называется по-научному. По-моему, это называется «нас посчитали».

Я посмотрел на Серебряного. Магистр сидел у стены с закрытой папкой на коленях и за весь допрос не сказал ни слова. Лицо у него было серое.

— Игнатий, вы что-то знаете про эту тень.

— Я её видел, — сказал он. — В том же материале, что и вы. Допрос Озтюрка, Эфес. Мы тогда списали силуэт на искажение памяти, я лично подписал такое заключение. — Он открыл папку, посмотрел в неё, не читая, и закрыл. — И я должен сказать вам ещё одну вещь, Илья Григорьевич. Про