Питер Грант - Бен Ааронович

посреди яркого осеннего дня. Весь сад за домом, вдоль и поперек, занимал каркас из деревянных перекладин. Он громоздился, словно строительные леса, до самой крыши. Его дощатый пол был поднят на полметра над землей. Деревянные лестницы вели оттуда на «балконы», собранные из досок и реек. Вся конструкция располагалась вокруг большого дерева и снаружи была обтянута пологом из белого полиэтилена. Сверху лился мягкий солнечный свет, исходящий, как я позже узнал, от большого прожектора. Стало ясно, зачем нужны кабели.

Меж деревянных столбов каркаса тянулись ряды столиков на козлах, образуя по обеим сторонам сада импровизированные прилавки. Я подошел к ближайшему справа. Там продавались книги, в основном антикварные: библиографические редкости в твердых переплетах. Завернутые в прозрачную кальку, они лежали на горизонтальном деревянном стеллаже лицевыми сторонами вверх. Я взял посмотреть копию трактата «О вере и неверии в силы природные, людские и божественные» Мерика Касабона[190], напечатанный в восемнадцатом веке. Она очень напоминала экземпляр, хранящийся у нас в библиотеке. По соседству обнаружилось еще кое-что знакомое – «Exotica» Эразма Вольфе, труд однозначно радикального толка, стянутый, судя по штампу, из Бодлианской библиотеки. Я полистал страницы, нашел и запомнил секретный код, чтобы сообщить профессору Постмартину. Положил книгу на место, поднял взгляд и улыбнулся торговцу. Это был молодой человек с огненно-рыжими волосами, прозрачными голубыми глазами и в твидовом костюме раза в два старше него самого. Он нервно отвел взгляд, когда я спросил, есть ли в наличии «Principia».

– Извините, – вежливо ответил он, – я сам никогда и не видел этой книги, только слышал о ней.

Я сказал: «Что ж, очень жаль» и отошел от лотка. Торговец врал, и еще он просек, что мы копы.

– Найтингейл был прав, – заметила Лесли, – это действительно назарет.

Даже сейчас, в эпоху «Ибей» и анонимных интернет-продаж с надежной системой защиты, безопаснее всего покупать и продавать краденое из рук в руки. Встречаетесь с тем, кого впервые видите, суете ему пачку наличных – и готово, вашу сделку никто и никогда не отследит. Вы его не знаете, он вас не знает, и дело за малым: найти место для встречи. Всякой торговле нужна площадка, и в Лондоне места, где торгуют краденым, с восемнадцатого века зовутся назаретами. Нелегальные товары, предлагаемые там, питают теневую экономику: попадаются на уличных базарах, в комиссионках, случайно оказываются в кармане у незнакомца в пабе. Таких незнакомцев много, они мотаются по городу, как пьяные банкиры в день выдачи премии. Чтоб найти хоть одного, надо знать людей, которые знают нужных людей. Словом, если где-то что-то с возу упало и пропало, оно может рано или поздно всплыть в назарете.

А здесь, несомненно, был назарет для весьма специфических товаров, которые возами не очень-то возят.

Соседний лоток, например, предлагал посмертные маски в римском стиле. Сделаны они были из такого тонкого фарфора, что, если поставить позади маски свечку, огонь буквально оживит полупрозрачное лицо.

– Есть кто известный? – спросил я у девицы в готичном прикиде, стоящей за прилавком.

– Есть, вот Алистер Кроули[191], – указала она на соответствующую маску. – Это вот Красавчик Браммел[192], а это Марат[193] – ну, которого закололи в ванне.

Я поверил ей на слово – как по мне, все были на одно лицо. Но по маске Кроули таки пробежался незаметно кончиками пальцев. Ни намека на вестигий. Мошенник он и после смерти мошенник.

– Ой, слышишь? – спросила Лесли.

Я обернулся. Она стояла, склонив голову набок, и улыбалась.

– Музыку, – ответила она. – Кто-то играет «Селектер».

– Да? – равнодушно сказал я. Для меня один ска-коллектив от другого мало отличается.

– Ага. Папина любимая группа. Если дальше будет «Too much pressure», значит, они пошли по его любимым песням.

Но следующей была «Too much too young».

– «Спешиалз», – узнала Лесли. – Ну, почти угадала.

Мы прошлись по торговому ряду, но нигде не увидели ни керамики, ни каких-либо статуэток. Хотя я заметил колоду карт Таро, от которой исходил вестигий, способный как минимум год питать целое семейство призраков.

– Это как-то связано с нашим делом? – спросила Лесли, когда там тормознулся.

– Да нет.

– Тогда идем дальше.

– Куда?

Лесли указала наверх, на импровизированные балконы.

Я ухватился за лестницу и хорошенько пошатал ее. Она была приколочена намертво, как каталожный шкаф в отделе охраны труда. Я полез первым. Услышав, как Лесли позади меня охнула, обернулся и спросил, что случилось.

– Ничего, – ответила она, – лезь давай.

На следующем уровне располагался, очевидно, паб. Целый большой кусок стены разобрали, чтобы установить гидравлические домкраты. Между ними впихнули деревянную барную стойку, за которой трудились три девушки в черно-белых клетчатых платьях и с короткими стрижками в стиле Мэри Куант. В противоположном конце сада на нижние ветви дерева были накинуты тонкие, искусно вытканные ковры и отрезы шелка. В результате получились маленькие уединенные шатры, где можно было посидеть на старых, потрепанных садовых диванчиках. Между баром и шатрами на разной высоте висело с полдюжины деревянных платформ. Каждая пестрела цветочными горшками и разноцветными пластиковыми стульями. Немногочисленные посетители, в основном белые, ничем не выделялись, но смотреть на них почему-то было трудно: они словно не хотели этого и сопротивлялись моему взгляду.

Внезапно раздался свист – протяжный, резкий, каким пастухи подзывают собак.

– По-моему, тебя кто-то хочет, – заметила Лесли.

Я посмотрел туда же, куда и она, – на шатер в самом дальнем конце сада. Оттуда нам приветливо махала рукой женщина с нарощенными серебристыми и ярко-голубыми прядями. Это была Эффра Темза. Высокая, нескладная, словно дерзкая девчонка, которую Вилли Вонка решил за что-то наказать, растянув в высоту. У нее было узкое лицо, пухлые губы и темные глаза со слегка вздернутыми внешними уголками. Удостоверившись, что мы ее заметили, Эффра прекратила махать, откинулась на спинку пластикового кресла и улыбнулась.

Платформы соединялись друг с другом деревянными настилами. Перил никаких не было, и доски опасно прогибались под ногами. Думаю, не надо говорить, что шли мы по этой конструкции очень неторопливо.

Рядом с Эффрой сидел чернокожий мужчина с суровым лицом и волевым подбородком. Когда мы подошли, он любезно поднялся со своего места и протянул мне руку. На нем был ярко-красный фрак с белоснежными отворотами и золотая цепь поверх черной футболки, заправленной в утепленные камуфляжные штаны.

– Меня зовут Оберон, – сказал он. – А вы, надо понимать, знаменитый констебль Грант, о котором я столько слышал.

Выговор у него был истинно лондонский – но глубже, чище, чем у обычных лондонцев. Традиционней, что ли.

Я пожал ему руку. Ладонь была широкая и мозолистая. Короткой вспышкой мелькнули ощущения: запахи