Дубликат - Леонид Жилеев

Это хорошо, что здесь темно. Потому что Ленке надо выговориться, а так ей легче. Чуть притормаживаю, чтобы та шла вровень со мной, и иду в её темпе. А Ленке всё равно, Ленка не может остановиться и продолжает деревянным голосом:

— …И он не хочет просыпаться. Говорит: «Я вижу, что здешний мир ненормальный, но боюсь тебе верить, Лен. Потому что вдруг я проснусь и окажется, что мои семь дней здесь мне привиделись, а сейчас действие наркоза закончится и я окажусь в госпитале без обеих ног. Или это бред умирающего мозга, а я погиб при взрыве фугаса. Или я попал по ошибке в рай и вижу ангелов, которых принимаю за пионерок, и как только захочу проснуться, меня отправят в ад, где я и должен находиться». А я устала, Алиска. Знала бы ты, как я устала. Я, кажется, изучила своего Семёна до последней извилины. Знаю, когда, где и что сказать, чтобы он сделал что-то нужное мне, но не делаю этого, потому что всё у нас и так хорошо, каждый цикл. И я каждый следующий цикл надеюсь, что вот он зайдёт за ворота, а я брошусь с крыльца клубов ему на шею, как вы тогда нашему Семёну. А вижу эти удивлённые глаза и понимаю, что придётся опять, заново, с нуля его вытягивать. И вот люблю его и не могу от него отвернуться. Потому что вижу, что за человек он… Вот как Сашку, когда сама ещё спала, разглядела, так и Семёна своего вижу.

Ленка, ну чем я тебе помогу? Да ты и не ждёшь моего ответа.

— Ленка, может, дать ему своей жизнью жить? Не подталкивая? Всё равно он каждый раз тебя выбирает.

— А вдруг не меня? А я ревнивая, оказывается.

Я за этим своим сочувствием к Ленке совсем о собственных страхах и заботах позабыла; правда, теперь Ленка погрустнела совсем. А мы неожиданно выходим к бомбоубежищу. Да, точно такая же дверь, как у нас в лагере, и если за этой дверью бомбоубежище, то я уверена, что придётся возвращаться назад мимо дыры, через которую мы попали сюда, к провалу в шахту. Ноги гудят. Вчера весь день шли, сегодня тоже, пока до лагеря добрались, пока весь посёлок обегали в поисках фонариков, пока добрались до здешнего старого лагеря, чтобы спуститься в подземный коридор, и убедились, что проход замурован. Пришлось возвращаться. Я уже подумывала, а не взломать ли решётку на Генде, когда вспомнила про провал имени себя. Сенька его так и называет: «Провал Двачевской», за что каждый раз от меня кулаком в бок получает. Но когда спрыгнули в провал с Ленкой, направление засечь не догадались и в результате вышли к бомбоубежищу.

— Ленка, что тебе твоя интуиция говорит?

— Ни-че-го. Говорит, что где-то здесь, под землёй. А чтобы направление показать — это же не компас.

Значит, проверяем бомбоубежище. Памятное для меня место. Крутим вдвоём штурвал и тянем тяжеленную дверь. Как я в «Совёнке» одна справилась — я представления не имею. Бомбоубежище. Всё так и не так, как в нашем лагере: та же мебель, те же приборы, только здесь они что-то показывают и перемигиваются лампочками; полка с книгами, совершенно нетронутая: какие-то справочники, руководства и инструкции; и, судя по толстому слою пыли, сюда действительно никто не заглядывал двадцать с лишним лет. Осторожно носком кроссовка открываю чуть отошедшую в сторону дверцу шкафа: кучка противогазов, плащи вроде того, что мы видели в домике, и в отделении для головных уборов — фонарь с лампочкой на длинном проводе, похожий на шахтёрский или железнодорожный. Сразу пытаюсь включить: бесполезно. Ленка за моей спиной смотрит что-то, интересующее её, шелестит страницами, скрипит ящиком стола. Потом затихает. Я оглядываюсь и вижу, как она смотрит на меня с выражением безграничного терпения на лице.

— Ну что? Пошли дальше? — говорю я, а сама пытаюсь открыть вторую дверь. Неудачно, как и в прошлый раз.

Ленка видит мои мучения…

— Подожди-ка. Попробуй сейчас.

Она закрывает, упираясь ногой в косяк, ту дверь, через которую мы зашли, и сразу же замок на второй двери поддаётся. Мог бы и не поддаваться, потому что короткий тупичок за дверью заканчивается всё той же кирпичной кладкой, которую мы уже видели, только с обратной стороны. Замуровали, демоны.

— Стену ломать не будем. Ищем дальше, Ленка? До утра время есть, в автобусе отоспимся.

Суббота, 20–30. Елена Тихонова. Бомбоубежище — шахта

Сейчас ругаю себя. Зря я на Алису всё это вывалила. Получилось так, что я весь наш поход от «Совёнка» сюда организовала, чтобы здесь со своими личными проблемами разобраться. А ведь это же не так! Всё друг за друга цеплялось и само собой получилось. Я вчера утром и представления не имела об этом посёлке. Только по Семёновым рассказам его знала и не догадывалась, что мы сюда попадём. А сейчас же я вижу, как Алисе страшно. Как она нервно оглядывается в темноту и водит лучом фонарика по сторонам, чтобы хоть что-то в этой темноте разглядеть. Сейчас вот фомку прихватила из бомбоубежища и таскает с собой. Отбиваться ею, что ли, будет? Будто есть от кого отбиваться. Кто вот ещё решил, что это бомбоубежище?

— Алиса, а ты точно знаешь, что это бомбоубежище?

— А что же ещё? Есть другие варианты?

— Ну смотри, там только четыре кровати, а народу здесь было гораздо больше, и две двери — через одну мы зашли, а другая ведёт к старому лагерю. Непонятные приборы. Я бы сказала, что это была проходная, через которую очень редко ходят. Или ещё какой-то пост, где дежурили или охранники, или наблюдатели.

— Гениально, мисс Холмс. А Сенька сказал «бомбоубежище», мы за ним и повторяем. — И уже другим, обеспокоенным голосом спрашивает: — Ленка, ты нормально?

Надо же. Ей страшно. Ей и сейчас страшно, а она обо мне беспокоится после того моего выплеска. Спасибо.

— Спасибо. Я держусь. А ты? — Этот вопрос мне даётся с трудом.

— Спасибо, я тоже держусь.

Удивительно открывать в собеседнике человека. Удивительно нам обеим, похоже.

Вернулись к тому месту, где мы спускались. Наверху ещё светло, но солнце уже очень низко, и свет через провал почти не проникает. Его едва-едва хватает, чтобы рассеять мрак и угадать вокруг себя стены и кучу земли, насыпавшейся сверху. Батарейки в фонарике совсем сели, так что мы меняем их на запасной комплект, а старые оставляем лежать на полу на