Дубликат - Леонид Жилеев

Сутки назад мы тоже были из одной компании, но что нас связывало, кроме общей дружбы с Семёном и волейбола по вечерам? Да, я могла посочувствовать Алисе, в какие-то моменты Алиса могла посочувствовать мне, но всё это было поверхностно. И если бы мы расстались, никто из нас не стал бы горевать об этом. А сейчас как будто эти три прочтённые записки, этот поход и общие воспоминания о ручной стрекозе нас объединили. Уверена, что мы не станем самыми близкими подругами — для этого у неё есть Ульяна, а у меня — Саша. Но всё равно что-то изменилось в наших отношениях. Как будто мы действительно дружили ещё в начальной школе и встретились снова лет через десять после расставания. И выражается это хотя бы в том, что внезапно стали находиться общие темы для разговоров.

Начала Алиса. Смущаясь, прерываясь на полуслове, возвращаясь к началу, она рассказала мне историю о стрекозе. Да, всё было почти так, как я запомнила.

— А та женщина, которая тебя увела, — это твоя мама? Я вот свою совершенно не могу вспомнить.

— Да, мама. Я и твою чуть-чуть помню. Я вообще очень много помню, лет до десяти.

— Расскажешь? О моей маме?

— Совсем немного. Она была похожа на тебя, только волосы тёмные. И, Алиса, ты не обижайся. Моя мама не одобряла нашу дружбу. Твоя мама всё устраивала свою личную жизнь, а ты ей мешала. Ты росла сама по себе и считалась неблагополучным ребёнком.

Алиса только пожала плечами.

— Я такой и осталась. Только выросла.

На какое-то время нас окружило молчание, только теперь уже не такое неловкое. Потому что уже через три минуты я спросила мнение Алисы о важном для меня — о воспоминаниях. Чьи они? Наших, как там в записке сказано, оригиналов? Или это Система их создала? Про мелькнувшую надежду, что я тоже такой «неинициированный подлинник», как и Ульяна, я умолчала — это просто глупая надежда.

— Знаешь, Ленка. Я не задумывалась даже. У меня-то их почти нет. Вот я и считаю, что начала жизнь с чистого листа. Только ты расскажешь потом ещё обо мне и о нас? Что сможешь вспомнить.

Конечно, расскажу, вот прямо сейчас. Кстати, я перестала обращать внимание на «Ленку». Это Алиса не от грубости и вульгарности, это просто так. Как и в нашем детстве. И то, что она вспомнила про стрекозу, — это хороший знак. Несмотря ни на что.

Рассказала Алисе о нашем знакомстве, как я пошла в школу в шесть лет. Домашний ребёнок, не знавший детского садика и общавшийся до этого только с благонадёжными детьми маминых знакомых. И каким шоком для моей мамы оказалась наша дружба с Алисой.

— Ты меня защищала от мальчишек. А я тебе пересказывала книжки, которые прочитала. Ну и ещё мы…

— Ленка, ничего не помню, — Алиса перебила меня. — Но я тебе верю. Знаешь, я тебе неправильно сказала пять минут назад. Про то, что я не задумывалась, кто я такая. Задумывалась, но решила, что я самая распоследняя копия, появилась на свет сразу семнадцатилетней, терять мне нечего, зато можно начать с нуля. А тут ты рассказываешь о нас. Я понимаю, что это память твоего прототипа о моём прототипе, но мне неожиданно хорошо, потому что какая-то его часть, оказывается, живёт и во мне. А значит, у меня тоже было детство. Пусть я его и не помню.

Так и шли, перебрасываясь иногда короткими диалогами, потому что обе не умеем бесконечно болтать ни о чём. А когда дошли до приметной красной осины, которая здесь тоже, оказывается, есть, я ощутила первое беспокойство. Вроде бы ничего особенного, но эта осина, по-сентябрьски красная, посредине буйного лета — она как сигнал, как красная лампочка: «Стой! Дальше нельзя!» И начались мои терзания. Как будто пластинку в голове поставили: «Что-то не так, что-то обязательно пойдёт не так…»

Алиса, как «существо грубое и бесчувственное» — это её собственные слова, — никаких предупреждающих сигналов не уловила, а вот перемену в моём настроении заметила. Пыталась меня разговорить, потом отстала. Наверное, решила, что мне просто страшно к незнакомым людям выходить. А потом, когда мы, свернув на развилке, вышли по тропе к воротам, я уже ничего не соображала и только послушно переставляла ноги, держась за спиной у Алисы. Это я ещё помню. Ворота, спорткомплекс и пляж — всё как у нас. Склад, где мы встретили моего Семёна и где я посмотрела ему в глаза — вдруг узнает. И всё. Как будто меня выключили. Пришла я в себя, лёжа на скамье. Алиса то била меня по щекам, то поливала водой из фляжки и отчаянно материлась. Меня било крупной дрожью, но дрожь стихала, и всё сильнее и сильнее начинала болеть левая сторона головы. И сон, постепенно всплывший в голове…

Суббота, 16–00. Алиса Двачевская. Посёлок Шлюз

Вот это Ленка учудила. И вот это я учудила.

— Ленка, ты как?

— Плохо.

— Ну прости меня, я не хотела тебя бить. На меня как нашло что-то.

— Н-нет, Алиса. Ты всё правильно сделала.

Значит, это было правильно. Тогда, получается, что и перетащить начавшую заваливаться Ленку на лавочку, заорав на Второго: «Что встал? Помогай!», — это тоже правильно. Но страшно. И больно. Потому что Ленка пиналась и кусалась, пытаясь вырваться, да при этом ещё и выла по-звериному. И почти вырвалась. Когда я, уже на лавочке, нечаянно посмотрела ей в глаза и испугалась. В мёртвые, ничего не выражающие глаза. Похожие на те, что у здешних Семёнов, но не такие. Не знаю, не могу описать. Но я замерла, и разжала руки, и стала похожа на кролика перед удавом. Спас меня от наваждения Второй, резко дёрнувший уже начавшую подниматься с лавочки Ленку за ноги — так, что она опять рухнула назад, стукнувшись о деревяшку затылком. На миг мне показалось, что в её взгляд вернулись разум и жизнь, только на миг, но этого хватило, чтобы гипноз прошёл, я перехватила Ленкины руки и уселась ей на живот. Ленка, оказывается, может быть очень сильной, но всё имеет конец. Постепенно рывки становились всё слабее и чаще, переходя в дрожь, а потом я услышала: «Алиса, отпусти меня, пожалуйста». И я отпустила. Отпустила, помогла встать, отряхнула, подхватила Ленку, когда та, охнув, опять начала заваливаться, и усадила обратно на скамейку.

Там мы постепенно приходили в себя, а вокруг сновали бесчисленные Семёны. Кто-то шёл с метлой на площадь, кто-то нёс тюки с бельём на склад, кто-то…