Дубликат - Леонид Жилеев

— А мыло?

— Всё там есть. И мыло, и мочалка, и полотенца, и тазики, даже шампунь. Только веников нет.

— А дрова?

— Полный сарай!

И вот где-то к полуночи мы заканчиваем мытьё и стирку и развешиваем наши вещи на найденной тут же в бане бельевой верёвке, которую протягиваем от крыльца бани до крыльца домика. Алиса ещё фыркает:

— Жаль, некому подглядывать! — И ещё и подначивает меня: — Ленка, ты же художница. Нарисуй, как мы тут голые ночью бельё развешиваем.

Не надо меня подначивать! Делаю полшага назад и внимательно рассматриваю Алису с головы до ног, а потом в обратном порядке: одно полотенце на голове, второе — то, что Алиса обмотала себе вокруг бёдер, — свалилось. Тело белое, как обычно у рыжих, и в свете луны просто сияет. Лицо и руки Алисы подняты кверху, она как раз поправляет на бельевой верёвке мою футболку и в такой позе кажется прекрасной мраморной античной статуей. «Повезёт кому-то», — думаю без всякой зависти к Алисе. Лунного света вполне хватает и на то, чтобы рассмотреть все детали.

Я делаю ещё шаг назад, прищуриваюсь и пальцем повторяю в воздухе контур груди Алисы. А та ожидаемо смущается:

— Ленка, не вздумай! Я же пошутила!

Я киваю, примирительно улыбаясь, но какая-то зарубка в голове остаётся. Не сейчас, не завтра, но, может, когда-нибудь…

Суббота, 01–00. Алиса Двачевская. Домик стрелочника

Наконец-то улеглись. Пока нашли в шифоньере чистые и целые простыни, пока разложили и застелили диван… Пока просушили волосы. Пока десять раз перепроверили, что в бане в печке всё прогорело. Пока переделали ещё кучу всяких внезапно возникших, но неотложных дел.

Ленка легла к стене, завернулась с головой в простыню и сразу уснула, только что не храпит. А я лежу на своей половинке дивана, вдыхаю затхлый запах давно покинутого домика, и мне не спится, и мысли в голову лезут. А ведь это Ленка сейчас должна копаться в себе и переживать, а я, как натура грубая и бесчувственная, должна спать без сновидений. Но вот, оказывается, бывает и наоборот.

Начинаю с перечисления событий сегодняшнего дня: линейка, завтрак с Ленкой, короткий разговор с Санькой… Ох, бедная Санька. Я-то одна в домике, а она с Ленкой, то есть сейчас как раз без Ленки. Безответная любовь — Сенька пропал, а теперь и Ленка. Не спит ведь Санька, наверняка не спит. Отвлеклась я, что там дальше? Начало экспедиции, ручная стрекоза… Стрекозы, приручать которых я, оказывается, научила Ленку, когда мне было восемь, а ей — семь. Получается, что мы действительно были подругами, потому что чужую девочку я бы учить такому точно не стала. Весь день хотела расспросить Ленку о нас, но так и не решилась — боюсь, не знаю чего, но боюсь. Дальше — отдых этот и сон, во время которого нас и закинуло непонятно куда. Вспоминаю, как Сенька рассказывал про посёлок Шлюз и железную дорогу. Может быть, очень может быть, что туда. Сенька скупо и нехотя о нём рассказывал, как будто о чём-то неприятном. Завтра про Шлюз с Ленкой поговорю, всё равно туда идти, больше некуда. Домик этот — кто и когда его построил, кто и когда в нём жил? Дядька какой-то, худой и длинный — это если судить по футболкам и рубашкам, найденным в шкафу. Где-то Сенькиных габаритов…

Интересно, что мы совсем не испугались, когда нас перекинуло сюда во время сна. Ни сразу, ни чуть попозже. Как будто это обычное дело — такой переход.

Ну хорошо. А что завтра-то делать? Не знаю. Это Сенькино дело — думать и планировать, он у нас стратЭг, и голова у него большая. А я всего лишь неплохая гитаристка-любитель и плохая помощница вожатой.

Не спится. Осторожно, чтобы не разбудить Ленку, встаю и, как была — голяком, иду на крыльцо, прихватив по пути табуретку. Сплошной разврат. Видела бы Ольга, как две пионерки спят на одной кровати (простите, диване), да в костюмах Евы. А куда деваться, если всё наше бельё пропотело и пришлось стирать — не надевать же его на чистое тело? А чужие затхлые футболки надевать противно. А может, Ольга и не такое видела за двадцать с лишним-то лет.

Мысли перескакивают. Двадцать с лишним лет. Это мне, получается, сколько? Тридцать семь — самое малое. А может, и больше. Накину ещё лет пять, ну и ещё года три для круглого счёта. Девочка Алиса, ты хорошо сохранилась в твои сорок пять годиков. Да ну, что за бред? Ну, не совсем бред, но… Это этому телу сорок пять. А выглядит как новое, а всё дело в курсе омолаживания каждые две недели. Кому бы продать рецепт? Я тогда себе новую гитару куплю, много новых гитар… Вагон, не меньше.

Что же там мне снилось между циклами? Нет, совершенно не помню. Обрывки есть, а цельной картины не складывается. А вот про стрекозу я сейчас вспомнила.

Мы с Ленкой на пляже, Ленка в одних трусиках, а я уже большая, мне целых восемь лет, и мне нужно носить купальник. Мы уже поплескались на мелководье, мы уже построили башню из песка, мы уже позакапывали друг дружку в этот песок и опять поплескались на мелководье. Я попыталась научить Ленку плавать, у меня ничего не получилось, я за это на Ленку обиделась и накричала на неё. Ленка тоже обиделась, кажется, она вот-вот заплачет и убежит, и я, чтобы загладить вину, беру её за руку и веду к границе песка и травы.

— Знаешь, у меня есть ручная стрекоза. Хочешь, я тебя с ней познакомлю?..

А потом Ленку зовёт женщина, удивительно на неё похожая. Ленка улыбается мне так, как здесь она улыбается только Саньке и Сеньке, говорит: «Пока!» — и убегает.

Да, это ценное воспоминание. И я считаю его своим воспоминанием, чьим бы оно ни было на самом деле. Ленка — оглядываюсь на закрытую дверь домика и улыбаюсь — всё же неплохая девушка, хоть часто и любит делать всё исподтишка. И то, как она тащит на себе Второго из цикла в цикл, как надеется, что он завтра проснётся, вызывает восхищение.

Вдруг кажется, что по огороду от железной дороги к домику кто-то идёт — стрелочник. Причём не старый, а такой, как парни в нашем отряде, — семнадцатилетний. Даже испугалась на секунду: стрелочник