Дубликат - Леонид Жилеев

В свои первые два цикла я ещё ничего не понимала и просто наслаждалась обретённой свободой воли. А на третий цикл меня скрутило. Я начала вспоминать, что смогла, о том, какая я была до того, как проснулась, и мне вдруг стало просто очень плохо. Я убегала в лес, или уплывала на остров, или пряталась в домике, и всё пыталась отделить себя настоящую от того, что вложила в меня система. Пыталась, всматривалась в себя и не могла. Не было точки отсчёта. Я даже в своих чувствах к Семёну — не к этому Семёну, а ко Второму — начала сомневаться: а не внушили ли мне это извне? Бедная Саша видела моё состояние, переживала, но ничего не понимала, а я не могла ей объяснить — она-то была не проснувшаяся. Вот тогда Семён и сказал всего несколько слов: «Всё нормально, Леночка. Считай, что ты родилась три цикла назад заново, такая, какая есть, и всё, что в тебя вложено, всё, что досталось по наследству, всё, до чего сама дошла, — всё твоё, и никто это у тебя не отнимет. Просто живи и будь сама собой», — и вот именно за эти слова я ему и благодарна больше всего.

Пятница, 13–00. Алиса Двачевская. Лес, остатки насыпи

Ленка — следопыт. Я просто доверилась ей и иду следом. Она какое-то время ещё пыталась показывать мне следы, оставленные Семёном и Ульяной, а потом махнула рукой и идёт молча, только внимательно смотрит по сторонам и под ноги. Я же лишь пытаюсь запомнить дорогу, если придётся идти ещё раз, хотя что там запоминать — заскочил на насыпь и вперёд.

Интересно, долго ли ещё идти? Идём быстрым шагом, а движемся едва-едва. Специально проверяю себя: замечаю впереди приметное дерево, прикидываю расстояние — метров пятьдесят. Засекаю время и считаю число шагов, за которые мы с ним поравняемся. Выходит так, что эти пятьдесят метров растягиваются втрое. Это что, и есть то самое искривление пространства, о котором говорила Ульяна?

Разглядываю Ленку. Кепка с прозрачным козырьком, белая футболка, светло-зелёные хлопчатобумажные брюки. Такую же светло-зелёную куртку она надевать не стала и несёт, сложив пополам и повесив на противогазную сумку (все сумки из бомбоубежища разворовали: сумка у Ульяны, сумка у Семёна, сумка у меня, сумка у Лены). Кеды со склада «Совёнка». Свой нож, о котором все знают, но которого никто не видел, она где-то прячет. Может, в сумке, я не знаю. Может, и мне стоило арбалет прихватить? Но вот в кого тут стрелять?

Вот подумала про арбалет и сразу вспомнила своё знакомство с Сенькой. Как я выцеливаю его под основание черепа. Как он останавливается, скидывает рюкзак и собирается поставить его на землю. Как я перевожу прицел Сеньке между лопаток и начинаю плавно тянуть спуск. Как Ульяна с шипением «Ты что делаешь? Дура!» толкает арбалет вверх, но я уже успела нажать на спуск, и стрела уже летит. Как Сенька падает, а Ульяна, вскрикнув «Это я виновата!», срывается с места и бежит к Сеньке. А я стою, не в силах пошевелиться, и думаю, что я, наверное, только что совершила главную ошибку в своей жизни. Все воспоминания о прошлых циклах, что всплыли у меня тогда, когда Сенька разбудил нас в бомбоубежище, постепенно размылись и ушли в течение первых циклов активной фазы, а этот эпизод я помню. Иногда даже просыпаюсь оттого, что вижу этот момент во сне. Сенька-то давным-давно меня простил, да он и не считал меня виноватой никогда, но я так и не избавилась от чувства вины. Вспомнила об этом случае, и сразу настроение испортилось, и сразу стало грустно.

— Ленка, можно тебя спросить? — Не такая я уж и нахалка, я умею и вежливо, когда мне грустно.

Ленка молча кивает, но я вижу, как напрягается её спина. Ну да. Она не любит ни слышать прямые вопросы, ни давать прямые ответы. И в глаза глядит очень редко — пока не привыкнешь, это раздражает. Всё время ждёшь какого-то подвоха с её стороны.

— Ленка, скажи, у тебя остались воспоминания о тех снах, что мы видели между циклами? Или ещё раньше, о детстве?

Не верю я Сеньке о том, что у нас детства не было, что нас из какого-то тумана слепили. Не хочу верить.

Ничего почти не помню о тех временах, но ведь это «почти», а обрывки воспоминаний всё равно вертятся. Вроде воспоминания о худом и длинноволосом парне, повисшем на турнике и пытающемся сделать подъём переворотом. А турник этот — из отполированной тысячами ладоней водопроводной трубы, одним концом прибитой к старому, отпиленному на высоте три метра тополю, а другим — к дровяному сараю.

Ленка останавливается, оборачивается и смотрит на меня. Потом улыбается чему-то своему. Смотрит вдоль насыпи в обе стороны, смотрит по сторонам. Лес вокруг насыпи здесь отступил, и насыпь идёт по поляне, заросшей высокой травой, а над травой висят десятки стрекоз разных размеров. От стрекоз-богатырей с синим телом длиной почти с мою ладонь до совсем маленьких, короче мизинца. Видимо, Ленка нашла, что хотела, потому что она машет мне рукой, приглашая следовать за ней, осторожно спускается с невысокой здесь насыпи и подходит к зарослям травы. На одном из стеблей сидит, отдыхая, стрекоза. Не большая, но и не маленькая — так, средняя. Ленка медленно подводит указательный палец к стрекозе, и чудо — стрекоза перебирается с травинки на палец. Ленка подносит стрекозу к лицу, какое-то время разглядывает её, а потом так же медленно протягивает её мне. Я по примеру Ленки подставляю свой палец и чувствую крючки на концах стрекозиных лапок, вцепляющиеся в мою кожу. Подношу стрекозу к себе и вижу в её радужных глазах своё крошечное отражение. Тут стрекозе надоедает внимание, и она покидает нас, теряясь среди висящих в воздухе сестёр.

— Между прочим, это ты меня научила. Когда мне было семь, а тебе восемь.

Ленка опять смотрит мне в глаза (второй раз за одну беседу!) и внезапно снова улыбается. Совершенно по-детски улыбается.

И до меня вот только сейчас, впервые за все те циклы, что я её знаю, доходит, что внутри Ленки живёт вот эта семилетняя девчонка, которая иногда выглядывает наружу и заставляет хозяйку улыбаться.

— Идём дальше? — спрашивает Ленка и, не дожидаясь моего ответа, легко взбегает на насыпь, сорвав на ходу и засунув в рот ягоду шиповника.

Пятница, 16–00. Елена Тихонова. Где-то в лесу

Кажется, здесь, на этой