Дубликат - Леонид Жилеев

Посидела на крыльце, голову освежила, теперь пора и спать. Вторая попытка. Опять опасаясь разбудить Ленку, ложусь на диван…

Что там у нас завтра? Нет, так я никогда не усну. Давай-ка, Алиса, посчитаем баранов. Раз, два, три… тридцать семь…

IV. Чужие письма

Суббота, 09–00. Елена Тихонова. Домик стрелочника

«Леночка, пора вставать. А то Ольга Дмитриевна ругаться будет». Может, и будет, я не знаю. Только сегодня мне никто этих слов не говорил, поэтому пришлось вставать самой. Алиса на своей половине дивана спит и не думает просыпаться. Ну ещё бы. Легли в час ночи, а она ещё потом вставала и где-то пропадала неизвестно сколько. Сквозь сон я слышала, как она вернулась, а в котором часу — не знаю.

Осторожно перелезла через спящую Алису, подошла к окну, посмотрела в окно на наши вещи, сохнущие на верёвке. Это же надо выйти за ними на улицу, а у меня из одежды только кеды. Мама! Развешивать вещи ночью на верёвке было не стыдно, а весело. А сейчас, когда нужно всё это с верёвки снять, а на улице уже давно день… Ну и что, что никого вокруг нет. А вдруг поезд мимо поедет. А в нём машинист… Мама-мама! Потом вспомнила про плащ, висящий в прихожей. А он такой пыльный, и надевать его на себя чистую — бр-р-р. Потом мысленно хлопнула себя по лбу: «Шарик, ты балбес!», надела свою собственную куртку и отправилась снимать бельё с верёвки.

На утренние заботы у меня ушло чуть меньше часа, который Алиса благополучно проспала. А я успела разжечь плиту, согреть воды для умывания, умыться и провести ревизию в кухонном шкафчике. Из остатков продуктов, что там нашлись, пригодными к употреблению оказались хранившиеся в стеклянных банках, рис, соль и сахар и ещё чай в своей жестянке. Значит, будем завтракать рисом с остатками колбасы — это лучше, чем жевать её просто так. Когда я дополнительно подкидываю дрова в печку, в спальне начинает возиться Алиса. Выглядывает из-за печки.

— Доброе утро. Ой! — И, смутившись, прячется обратно.

— Доброе утро, Алиса. На кровати все вещи.

— Да, я уже вижу. Спасибо, Ленка.

Натянув футболку, Алиса убегает на двор по своим делам, а я только успеваю ей крикнуть, что тёплая вода в кастрюле около умывальника.

Варю рис, режу остатки колбасы на кубики, режу на четыре куска остатки хлеба, кипячу чай. Должно получиться съедобно. Ещё бы лук поджарить, тогда будет даже и вкусно, но и лука нет, и жарить его не на чем. Пока вожусь с завтраком, слышу, как умывается вернувшаяся со двора Алиса. Потом она зачем-то трогает плащ. Раскрывается дверь, и появляется Двачевская. Красоты неописуемой.

— Это я, почтальон Печкин, принёс заметку про вашего мальчика! — Надо же, как «Простоквашино» сегодня популярно.

— Не нужна нам заметка про мальчика. Потерялся наш мальчик неизвестно где… Алиса, в баню воду сама сейчас таскать будешь. После этого чумазого плаща.

Но всё обходится малой кровью: пыльные разводы с лица Алисы благополучно смываются, а футболка выхлопывается на крыльце. Но плащ оказывается просто гигантский. Продолжая тему «Простоквашино», можно сказать, что таких, как мы, в него троих упаковать можно. Алисе он бил по пяткам, а у меня просто волочился бы по полу, как мантия.

Раскладываю рис по тарелкам, добавляю туда же колбасные кубики. Алиса смотрит на это дело, говорит: «Я сейчас!» — и убегает на огород, возвращаясь с пучком укропа. Ну, уже лучше, уже не так пресно. Мелко режу укроп, и мы посыпаем им тарелки. После того как заснули, не поужинав, кажется, что получилось не так и плохо.

После завтрака Алиса сама, без моих намёков, занимается наведением порядка на кухне, а у меня появляется время, которое я трачу на библиотеку. Я ещё вчера заметила, что одна полка в шифоньере занята пластинками и книгами. Пластинки меня особо не интересуют, оставлю их Алисе, а вот книги: Лем и Стругацкие, Николай Гумилёв и Омар Хайям, «История Древнего Востока» и альбом по архитектуре, тут же «Справочник по малотоннажному судостроению» и учебник психологии — совершенно случайный набор. Проверяю, как научил Семён, выходные данные. Везде даты проставлены — значит, книги подлинные. Не удерживаюсь и погружаюсь в Хайяма, эту книгу я украду отсюда, и стыдно мне не будет.

Алиса, закончив возиться с посудой, заглядывает в спальню, видит, чем я занимаюсь…

— Я, между прочим, тоже так могу!

…И лезет в тумбочку. Я откладываю в сторону Хайяма, его я ещё успею прочитать, и открываю Гумилёва. В домике тишина, только слышно, как капает вода в умывальнике. Алиса возится в тумбочке, потом что-то находит в ней и затихает. Я стою, уткнувшись в шифоньер, погружённая в чтение стихов, Алиса сидит на кровати и тоже что-то листает. Я наслаждаюсь…

…И если мне порою сон

О милой родине приснится,

Я так безмерно удивлён,

Что сердце начинает биться.

Ведь это было так давно

И где-то там, за небесами…

Неожиданно слышу, как Алиса всхлипывает за моей спиной. Оборачиваюсь.

— Что-то случилось?

— Вот, посмотри сама. — И протягивает мне канцелярскую папку с тесёмками. А у самой слезинка катится по щеке.

Что-то серьёзное. Откладываю поэзию Серебряного века в сторону, беру папку из рук Алисы и присаживаюсь рядом с ней на панцирную сетку. Алиса ещё раз всхлипывает, встаёт и уходит на кухню и там остаётся, стоя у окна и уткнувшись лбом в стекло.

Развязываю тесёмки, открываю папку, и мне на колени выпадает фотография. Чёрно-белая, плохо промытая при проявке и потому мутная фотография, но всё равно…

На крыльце домика на табуретке сидит Семён — наш Семён. Во всяком случае, из тех двух Семёнов, что я знаю, — физрука и Второго, — я уверена, что это именно наш физрук. Не нынешний, двадцатипятилетний, а такой, семнадцати лет от роду, каким он появился в нашем лагере. На нём пионерские шорты и накинутая на плечи клетчатая рубашка — та, что мы нашли в здешнем гардеробе. Лицо у него, как обычно, непроницаемо, если не уметь его читать. А если уметь, то на лице у Семёна написано абсолютное, ничем не замутнённое счастье. А за спиной у Семёна стоит и обнимает его сзади за плечи, положив подбородок ему