Дубликат - Леонид Жилеев

Мои слова энтузиазма у Алисы не вызывают, скорее наоборот — она морщится, как от прикушенного языка, и только говорит:

— Ты же никогда внизу не бывала. И про завтрашний автобус ты не забыла?

Да, я там никогда не бывала. Но и Алиса, на моей памяти, тоже. Вот Ульяна — та ходила как к себе домой. Пару раз спускался Семён. А больше никто.

— Ты тоже, Алиса. Но здесь, в этом лагере, вообще никто не бывал. Если ты поможешь мне найти фонарик и вход в подземелье, я буду очень тебе благодарна. А автобус — до утра время есть.

Помогла. Мы сейчас стоим в лесу над дырой и смотрим вниз, на кучу земли. Надо прыгать.

— Страшно, — говорит Алиса.

— Я справлюсь одна. Ты и так мне очень помогла. Если хочешь ещё помочь, принеси сюда потом верёвку, чтобы я смогла выбраться.

Алиса криво улыбается.

— Ты думаешь, я брошу тебя одну?

Я час назад рассказала Алисе столько, сколько никогда не рассказала бы даже Саше или обоим Семёнам. Нет, может быть, моему Семёну и рассказала бы. Но вот самой первой, получилось, рассказала Алисе. И не зря, потому что мне тоже страшно было бы одной.

— Ну что? Прыгаем? — Алиса решилась. — Как я тебя учила в детстве. С гаража на кучу песка, помнишь?

— Ещё бы.

И мы, взявшись за руки, летим вниз.

VI. Лабиринты сомнений

Суббота, 19–30. Алиса Двачевская. Бомбоубежище — шахта

Страшно. Это лучше, чем видеть слепые глаза Семёнов, но всё равно очень страшно. Мне страшно в этих коридорах. Даже в тех, где ещё сохранились отдельные лампочки. А уж там, где не сохранились… Кажется, что там, за границей светового пятна от фонарика, начинается невыразимый словами ужас. Я пока храбрюсь, но мне страшно. И коридоры, похожие на те, что мне иногда снятся — как я блуждаю по ним одна, окружённая туманом. Холодным, липнущим к телу и растворяющим его. Бывают сны, и бывают тоже сны — Ленка правильно сказала. К счастью, Ленка делает вид, что не замечает моего состояния, за что я ей очень благодарна. Лучше бы я, конечно, осталась наверху, но «нельзя бросать своих». Вот такой вот кодекс поведения нехорошей девочки. Интересно, как Ленка бы себя повела?

Коридор поворачивает, и впереди виден свет от лампочки. Тускло-жёлтая лампочка, разгоняющая темноту, может, только на пару метров вокруг себя. Ну хоть что-то. Ленка останавливается и, пропустив меня вперёд, пристраивается позади, прикрывая мою спину от темноты. Спасибо, Лен. Нет, кажется, она нормально бы себя повела.

А фонарик, похоже, начинает сдавать. Есть ещё два плоских фонарика у меня в сумке и один комплект батареек на этот фонарик в сумке у Ленки. Всё, что смогли найти в посёлке. И всё, других источников света нет. Не считать же мою зажигалку за такой источник.

Коридор не сильно, но всё же заметно забирает то чуть вправо, то чуть влево, так что каждая следующая работающая лампочка теряется где-то за поворотом. Ворчу про себя: «Ну кто так строит?» — это чтобы отогнать страх подальше. Фонарик выхватывает то серый бетон, то кабели, висящие на крюках вдоль стены. Всё как тогда, в памятный мне цикл моего пробуждения. Я так и не была с тех пор в бомбоубежище — страшно. Но теперь, зная причины Ульянкиного страха, я могу догадываться о причинах страха своего. Может быть, что-то такое было в биографии моего прототипа — или, наверное, правильно говорить «оригинала»? А вот Ленке такие вещи, кажется, безразличны.

— Ленка, а ты чего-нибудь боишься?

Я думала, что Ленка скажет что-то вроде: «Кузнечиков боюсь». А та отвечает неожиданно серьёзно:

— Многого боюсь. Боюсь, что усну, как только мой Семён проснётся. Боюсь, что с теми, кто мне дорог, что-то плохое произойдёт. Боюсь себя потерять, как здешние Семёны. Очень боюсь, что сойду с ума и начну всех убивать.

Завидую Ленке. Её страхам завидую. Куда мне с моей боязнью тёмных подземных коридоров. И ещё одной вещи завидую.

— Лен, ты знаешь, что я завидую всем вам? Тебе, Ульяне, Сеньке. Вы пытаетесь что-то делать. Вот ты просто тащишь на себе своего Семёна. Не знаю, что вы будете вдвоём делать, когда он проснётся, но сейчас у тебя есть смысл твоего здесь существования. Ульянка путешествовать рвётся, Сеньке помогать — и в законах здешнего мира разобраться, и просто чтобы рядом с Сенькой быть. Сенька — тот вообще многостаночник: он, как и Ульянка, со здешним миром разбирается, только он больше философ, а не физик; он и с мелкими любит возиться; он и в экспедицию эту с Ульянкой отправился — опять же с Ульянкой. А я, как в записке, «существую и прозябаю». Зачем я проснулась — непонятно. Простыни на складе я и так смогу выдавать.

— А песни твои? Я знаю, что ты пишешь.

А что «песни»? Сенька однажды не сумел сдержать эмоции, а я это увидела и догадалась. Догадалась, что песня, которую я считала своей, просочилась сюда из внешнего мира. Сеньке легко, у него на календаре две тысячи седьмой год, на двадцать лет позже, чем у нас. А я теперь писать не могу. То есть могу — они, песни, бывает, так меня распирают, что только и думаешь: «Скорей бы до тетрадки и гитары добраться!» Но вот показать кому-то — тут всё, табу. Руки отказываются играть, а голос пропадает — вдруг украла. А исполнять, выдавая за чужие, тоже не могу. Нет, лучше тему поменять. Интересно, долго ещё идти?

— Лен, там, боюсь, моих песен и нету. Все просочились снаружи. А чужое я не хочу исполнять. А у Сеньки спрашивать почему-то стыдно. Может, твоему Семёну показать? Если они с Сенькой двойники, и оба из две тысячи седьмого, и биографии одинаковые, то он тоже должен эти песни помнить.

А вот сейчас я, похоже, нечаянно задела что-то в Ленке, какую-то болевую точку. Потому что Ленка не отвечает, и мы идём некоторое время в тишине, слышны только шорох наших шагов и где-то капающая вода. Надо как-то загладить неловкость — вчера бы даже не задумалась об этом, а сегодня понимаю: надо.

— Лен, я что…

— Он не из две тысячи седьмого, — перебивает меня Лена. — Он из девяносто седьмого. Общего только имя и возраст, ему тоже