Николай Второй сын Александра Второго - Сергей Свой

— Что с топливом?

— Наши ракеты летают на жидком топливе — керосин и жидкий кислород. Это дает хорошую тягу, но кислород испаряется, его трудно хранить, заправлять. Для дальних ракет нужно новое топливо — такое, которое не требует жидкого кислорода. Мы работаем над этим. Циолковский предлагает использовать водород, но это еще сложнее. Есть идеи по твердому топливу — типа пороха, но более мощному. Но пока...

— А если использовать то, что предлагает Вернадский?

Артемьев побледнел.

— Государь, вы про уран? Но это же... это же совсем другой уровень. Это не топливо, это... это атом.

— Я знаю, Артемьев. Но если у нас получится атомная бомба, нам не нужны будут ракеты с точностью до сажени. Нам нужно будет просто доставить заряд до вражеского города. А дальше...

Я замолчал. Даже говорить об этом было страшно.

— Государь, — тихо сказал Артемьев. — Если мы создадим атомное оружие, мир изменится навсегда. Это будет оружие абсолютного уничтожения. Никто не сможет нам противостоять. Но и мы... мы станем чудовищами в глазах всего человечества.

— Знаю, — ответил я. — Но выбора у нас нет. Если мы не создадим его первыми, создадут англичане. Или немцы. И тогда они применят его против нас. А я не могу допустить, чтобы мои города горели атомным огнем.

Артемьев опустил голову.

— Я понял, государь. Мы будем работать.

---

Пока мы работали над ракетами и пытались с атомом, в Париже происходило нечто неожиданное.

Англичане, немцы, японцы и турки вроде бы договорились. Подписали секретный протокол о совместных действиях. Согласовали сроки — весна 1917 года. Распределили роли — Германия наступает на западе, Турция с английской поддержкой на юге, Япония на востоке. Англия обеспечивает флот и деньги.

Но наши агенты донесли нечто странное. Итальянцы, которые вроде бы тоже должны были войти в альянс, вдруг заколебались. Саландра, итальянский премьер, тайно встретился с французским президентом Пуанкаре и о чем-то долго с ним беседовал. А после этой встречи итальянцы заявили, что им нужно время на размышления.

Я понял: французы работают на нас. Пуанкаре, несмотря на давление Англии, все еще помнил о союзническом долге. Он не мог открыто выступить против альянса — это означало бы немедленную войну с Англией и Германией. Но он мог саботировать его, затягивать переговоры, сеять сомнения среди колеблющихся.

Я вызвал Пантелея.

— Нам нужно усилить работу с итальянцами. Саландра колеблется. Ему нужно предложить что-то такое, что перевесит английские посулы.

— Что именно, государь?

— Триест, — сказал я. — Истрия. Далмация. Все территории, которые они хотят получить от Австро-Венгрии. Мы контролируем эти земли после разгрома Австрии. Мы можем отдать их Италии в обмен на нейтралитет.

— Но, государь... это же наши земли. Мы за них кровь проливали.

— Я знаю, Пантелей. Но если Италия вступит в альянс, нам придется воевать еще и на южном фронте, в Италии. А если она останется нейтральной, мы сможем перебросить войска на другие направления. Иногда нужно жертвовать меньшим ради большего.

Пантелей помрачнел, но кивнул.

— Понял, государь. Передам нашим в Париже. Они выйдут на итальянцев.

— И еще, Пантелей. Наши ракетные удары по Японии... как на них реагируют в Европе?

— Со страхом, государь. Все боятся, что мы применим такое же оружие против них. Немцы в панике строят бомбоубежища. Англичане разрабатывают системы ПВО. Но пока ничего не могут противопоставить.

— Это наш козырь, Пантелей. Страх. Они боятся наших ракет. И этот страх