Время «Ч» - Михаил Егорович Алексеев

дней назад молодая жена, краснея, сообщила, что понесла от него. Конечно, внешне этого заметить еще было нельзя, до родов было еще очень далеко, но сейчас в глубине души кузнец жалел об этом. Вряд ли бы гот обратил внимание на брюхатую женщину. А так, Тсилар чувствовал, что взгляд гота сулит проблемы.

В этот момент рыцарь закончил речь и велел жителям расходиться. Тсилар облегченно вздохнул, надеясь, что беды не случится, и, повернувшись, легонько подтолкнул жену в сторону дома, стоявшего на окраине деревни. Однако, дойдя до угла улицы, он обернулся. Рыцарь и его воины уже двигались в сторону общинного дома, где должны были разместиться. И только гот, остался на месте и все так же смотрел вслед понравившейся ему молодой женщине. У Тсилара засосало под ложечкой от предчувствия неприятностей.

Гот пришел после полуночи. Тсилар и Мейт уже давно спали, когда дверь, закрытая на крепкий засов, попросту была вынесена ударом снаружи. Били как будто тараном, как оценил проснувшийся кузнец. Бывает такое, когда вроде крепко спишь и вдруг, по какой-то очень важной причине, мгновенно переходишь в состояние бодрствования. Так и произошло именно сейчас. Вот только тарана у гота не было. Тсилар абсолютно спокойно понял, что наступили последние минуты его жизни. Уступить свою жену он не мог, а одолеть профессионального воина шансов не было. Да и если бы были, то за жизнь своего воина рыцарь взял бы его жизнь. И хорошо еще, если только его. В полной темноте Тсилар цапнул рукоять топора, стоявшего у изголовья. Это был хороший топор, боевой. Он сам его ковал. Взяв топор, он встал возле постели. Позади возилась жена, чиркая кресалом и пытаясь разжечь светильник. Гот, белея в темноте лицом и рубашкой, стоял за порогом. Наконец, у жены получилось зажечь масляный светильник, и внутренности дома осветил дрожащий свет. Гот, пригнувшись, шагнул вперед, вошел в дом и остановился у порога. Он был пьян. Не настолько, чтобы перестать владеть телом, но достаточно, чтобы совершить то, зачем пришел. Криво ухмыльнувшись, он снял с пояса меч и, не вынимая его из ножен, аккуратно поставил к стене. После чего вытащил из ножен кинжал. Он не боялся кузнеца с топором в руках. За спиной у Тсилара, чувствуя, чем все это закончится, заплакала жена. Кузнец переложил топор из руки в руку, поочередно вытерев вспотевшие ладони о рубашку, приподнял свое оружие на уровень груди и сделал шаг вперед. Больше он ничего сделать не успел. Над ухом у него что-то тонко свистнуло и тут же стукнуло о стену позади. Что это было, кузнец не понял, а обернуться боялся, но брови на лице гота поползли вверх, а улыбка, наоборот, исчезла. А далее, где-то в отдалении раздался крик: «Тревога! Сарацины!» Гот досадливо поморщился, убрал в ножны кинжал и, протянув руку, взял меч. С сожалением посмотрев на жену кузнеца, он вышел. Тсилар облегченно выдохнул. Никогда еще он не был так рад приходу врагов. Обернувшись, он посмотрел на стену. В ней торчала стрела. Быстро смекнув, он подскочил к светильнику и затушил его. Прислушался. В отдалении слышались крики сражающихся и плач женщин. Это значило, что нападение стража проспала и сарацины прорвались в селение. А вот гораздо ближе, во дворе раздавалось сопение, топтание нескольких человек и удары железа по железу.

Коротко бросив жене: «Молчи!», кузнец приблизился к проему выбитой двери. Глаза уже привыкли к темноте, и он разглядел, что спиной к нему находится тот самый гот. Его он узнал по светлым волосам и такой же светлой рубашке. Гот сражался с… Кузнец не сразу рассмотрел в темноте тени трех человек. Блестело лишь их оружие. Лиц их он не видел. Лишь иногда мелькали белизной зубы в раскрытых ртах. «Мавры», – понял Тсилар. А далее у него проскочили последовательно две мысли. Первая: если помочь готу, тот все равно не откажется от Мейт. Вторая: падет гот, следующим умрет и он, и его жена. Это в лучшем случае. В худшем они пойдут на невольничий рынок. Взвесив все «за» и «против», кузнец решил, что в первом случае есть шанс, что воин будет благодарен за помощь и с ним можно будет договориться. А бой все это время продолжался. Гот был искусным воином, мавры так и не смогли его достать, а вот он уже сделал хромым одного из них. И кузнец решился. Он не был воином, но делая оружие, нельзя не знать, с какой стороны за него браться. Он знал, как держать в руках топор, а также знал сильные и слабые стороны каждого вида оружия. Поэтому, учитывая, что ему нужен размах, кинулся на противника по правую руку от гота, считая своими главными задачами отвлечь внимание мавра на себя и не подставиться. Гот, увидев это, одобрительно рыкнул и, взвинтив темп, насел на оставшихся двух противников. Тсилар махал топором, не давая мавру отвлечься и одновременно не подпуская его к себе. Буквально секунды спустя гот добил охромевшего, и оставшиеся двое мавров поняли, что бой ими проигран, после чего попытались бежать. Увидев спину противника, гот ловко метнул меч, перехватив его как копье, и пронзил им врага насквозь. Кузнец так же попытался поразить убегающего врага броском топора, но ему не повезло – удар пришелся топорищем по спине. А дальше все произошло быстро. Гот кинулся к пронзенному мечом, а кузнец – к упавшему топору. Когда он выпрямлялся, поднимая с земли топор, то успел увидеть падающего гота, а потом свет в его глазах погас.

Пришел он в себя от того, что ему на лицо лилась вода. Почему-то теплая и соленая. Отфыркиваясь, Тсилар открыл глаза. Он лежал на земле, а над ним, смеясь, стоял сарацин и мочился ему на лицо. Кузнец дернулся, но все, что смог сделать – это убрать лицо из-под струи. Он был надежно связан. Закончив свое дело, сарацин, заправляясь и продолжая смеяться, что-то лопоча так же смеющимся товарищам, отошел от Тсилара. Тот, приподняв голову, огляделся. В утренних сумерках перед ним предстала картина, снившаяся в кошмарных снах всем мирным жителям этой эпохи. На площади селения были собраны все выжившие в этом ночном налете. Здесь были и жители селения, и несколько воинов из знамени рыцаря. Самого его видно не было. Видимо, он не пережил эту ночь. Зато гот, связанный, как и все, сидел неподалеку от Тсилара, опершись на стену дома. Он хмуро посмотрел на кузнеца и отвел глаза. На лбу его багровела огромная