Real-Rpg. Айвенго - Алексей Юрьевич Елисеев

опытом — восемьдесят девять Очков Системы. У меня оставалось достаточно чтобы её насытить полностью. Кровь продолжала сочиться из-под повязки, а описание карты обещало улучшенную регенерацию. Ещё один аргумент, чтобы выучить её немедленно.

Я мысленно вложил одиннадцать очков, и перед глазами тотчас же всплыло новое сообщение, написанное всё теми же бездушными, казёнными буквами:

Внимание! Вы действительно хотите изучить навык «Перековка Плоти»?

И в этот момент я заколебался. Нет, это был не страх. Страх я, кажется, выжег из себя на сегодня дотла ещё в тот миг, когда два волка вышли из леса, и понял, что это конец… Нет это было нечто иное, более глубинное. Инстинкт. Предчувствие. То самое, что в моей прошлой, обычной жизни люди называли «шестым чувством», а здесь и сейчас, в новом мире цифр и параметров, оно, вероятно, соответствовало моей «Интуиции». Или же я просто сам себе всё это придумал, пытаясь найти логику в безумии?

Я попытался представить, что произойдёт. Как мои мышцы начнут переплетаться с какой-то чуждой структурой. А что, если после этого мне вдруг захочется встать на задние лапы и завыть на это бледное, мертвенное светило? Интересно, демонические волки воют на луну? Или совсем не воют? И какая мне разница? Если я хочу жить, то выбора у меня нет. Никакого. Сколько будет заживать рваная рана на плече? Сколько я потеряю крови, прежде чем примитивная повязка остановит её? Нет. Нужно становиться сильнее здесь и сейчас, и любыми доступными средствами…

— Да, — сказал я вслух так, будто бездушной Системе требовалось моё устное согласие.

В гнетущей тишине голос прозвучал хрипло и чужеродно. И в тот же миг мир сжался в одну ослепительно-яркую точку.

Боль пришла мгновенно. Как если бы в каждую клетку моего тела, в каждый атом, из которого я состоял, кто-то медленно, начал впрыскивать расплавленный, кипящий металл. Это была не та боль, которую можно перетерпеть, стиснув зубы. Это была боль, разрушавшая саму суть твоего существа, переписывала природный код, ломала на молекулярном уровне.

Я рухнул на колени, не в силах устоять на ногах. Из горла вырвался сдавленный, булькающий хрип. Зубы скрежетали так, что, казалось, вот-вот раскрошатся в пыль. Пальцы, скрюченные, как когти хищной птицы, впились в землю, выдирая траву с корнями и комьями влажной почвы. Я чувствовал, как мои кости трещат, как мышцы рвутся и срастаются заново, сплетаясь в новые, неведомые мне узоры. Кровь в жилах кипела, превращаясь в жидкий огонь. Я видел, как моя кожа покрывается сетью тёмных пульсирующих вен и как из пор выступает кровавый пот.

Сознание меркло, уплывало, но я цеплялся за него, как утопающий за соломинку. Нельзя было позволить себе потерять его, потому что боялся — если я отключусь, то уже не очнусь никогда. Это была не просто трансформация. Это было испытание. Проверка на прочность. И я должен был её выдержать.

Время потеряло свой смысл. Секунды растягивались в вечность, а вечность сжималась до одного удара сердца. Я не знаю, сколько это продолжалось. Может быть, несколько минут. Может быть, несколько часов.

А затем пришло нечто иное. Внезапный, леденящий душу прилив всепоглощающего, парализующего онемения захлестнул от кончиков пальцев до самого темени, точно шагнул в прорубь, наполненную не водой, а жидким азотом. Мышцы свело судорогой, кровь, казалось, застыла в жилах, превратившись в хрупкие ледяные иглы. И сразу же за этим коротким, обманчивым затишьем вернулась боль.

Это была такая невообразимая, такая чудовищная мука, немыслимой, запредельной интенсивности, что сознание просто не выдержало этого натиска и предательски бежало, оставив моё бедное, истерзанное тело биться в конвульсиях наедине с этой всепоглощающей агонией. Я провалился в тёмную, вязкую, как болотная жижа, бездну, где не было ни мыслей, ни чувств, — лишь глухое, пульсирующее эхо страдания.

Не знаю, сколько времени я провёл в этом спасительном беспамятстве — минуту, час или целую вечность. Но когда я снова начал понемногу, по крупицам, собирать себя из осколков, приходить в чувство, боль была тут как тут, она никуда не делась. Она ждала меня, как верный пёс ждёт хозяина у порога. И она была просто нестерпимой, нечеловеческой. Даже кричать от боли я сейчас не мог, не было сил. Моих жалких остатков воли хватало лишь на то, чтобы с огромным, неимоверным трудом, прерывисто и хрипло дышать, цепляясь за жизнь, как утопающий цепляется за щепку в бушующем океане.

Без всякого преувеличения, у меня был очень, очень высокий болевой порог. Непростая жизнь научила терпеть многое: и рваные раны, и переломы, и тупую, изматывающую боль от многочасовых переходов по пересечённой местности. Тем не менее здесь я довольно быстро сбился со счёта, сколько именно раз терял сознание от боли, а через какое-то время приходил в себя лишь для того, чтобы снова с головой погрузиться в бурлящую пучину страданий.

Боль точечными, разрывными выстрелами пронзала мышцы. Казалось, невидимые палачи с дьявольским наслаждением пытаются разорвать их на части, выкрутить, вывернуть наизнанку. Боль свила себе уютные, огненные гнёзда в каждом, даже самом мелком мускуле многострадального тела, от икроножных мышц до мускулов, двигающих глазные яблоки. Она безжалостно, методично, с упорством маньяка раскалывала голову на тысячу, на миллион мелких, кровоточащих осколков. Мне чудилось, что моих мышц стало неестественно много, и они теперь с неимоверной силой распирают меня изнутри во все стороны, готовые если не взорваться прямо сейчас, разнеся всё вокруг в кровавые ошмётки, то уж совершенно точно брызнуть горячими, алыми фонтанами через поры натянутой, как барабан, кожи.

Глаза резало так невыносимо, что в какой-то момент я отчаянно захотел своими собственными пальцами выдавить их из глазниц, лишь бы только прекратить эти немыслимые мучения. Этот образ — мои окровавленные пальцы, сжимающие два подрагивающих, студенистых шарика, — встал перед моим мысленным взором с такой жуткой, такой соблазнительной ясностью, что я едва не поддался этому порыву. Если бы мог, то сделал бы это немедленно.

Однако, к сожалению или к счастью, я не мог себе этого позволить. Организм разбил полный, абсолютный паралич. Тело превратилось в неподвижный, страдающий кусок мяса. Так что мне оставалось только одно — лежать, стиснув зубы до крошки, ждать и терпеть, моля всех богов, в которых я никогда не верил, чтобы это когда-нибудь закончилось.

В любом другом, менее критическом случае, я бы, наверное, уже давно зубами выгрыз себе эти проклятые источники невыносимой боли, вырвал их с корнем из своего тела своими же собственными, окровавленными руками. Но сейчас был бессилен. Бессилие и невозможность даже